опасность исходящая от него напоминала радиационные волны: невидимые, цикличные колебания буквально кричали во всеуслышание — не лезь, отступи, скройся. но сатору не был бы сатору, если бы пошел на поводу у собственных инстинктов, пугливо поджав хвост. он — сильнейший, а это значит, что у него, как у нового спасителя этого бренного мира — свои установки, в которых нет места страху.
безмолвное напряжение витает в воздухе невидимыми заряженными частицами — пробирает до костей, до той самой колкой дрожи, от которой волнение стелется зыбкой пеленой — она окутывает в теплый дурманящий плен, подобно самой прочной паутине, не давая и шанса на спасение.
а нужен ли этот шанс?
нужно ли ему спасение?
он — угроза, крик, застрявший в горле жертвы, сгорающей в предсмертной агонии; он — все то неведомое, неизученное, непостижимое от чего стоит держаться как можно дальше — бежать не оглядываясь назад.
и все же.
так хочется вновь приблизиться, коснуться, прочувствовать и понять — сатору пленит призрачное марево смерти, что неустанно вьется вокруг фушигуро.
это буквально сводит с ума.
безумие, адреналиновая встряска, немая эйфория и последующий заветный экстаз. он хочет ощутить все это вновь, как тогда — в первый раз, когда сквозные увечься вознесли его между небом и землей, открыв глаза на собственное величие. истина, которую ему пришлось познать, осела холодом на подушечках пальцев, но нутро по-прежнему изнывает в мучительном голоде.
зачем он пришел?
все это не более, чем полуночный бред, заезженная пластинка избалованного ребенка, который не в силах заполучить желаемое. он игнорирует очевидное: отмахивается от собственных чувств словно от надоедливой мухи, но даже продолжая обманывать себя он все еще находится неосознанном изнурительном поиске того, что уймет его невыносимую, сводящую мышцы и парализующую разум, жажду.
безликая наркотическая гонка во имя спасения самого себя.
— мои планы не должны тебя волновать.
его голос спокойный, размеренный, бесцветный — блуждающая под кожей аномалия, отзывающаяся неприятным холодком и заставляющая волоски на коже встать дыбом. брошенная фраза обрывается, оставаясь недосказанной лишь в его подсознании — не прикрытое отторжение прошлось по самолюбию глубоким порезом; он так и не научился принимать чужую непокорность — вместо того чтобы проглотить, гоняет ее во рту, пробуя на вкус.
беседа могла бы быть куда более занятной, если бы собеседник проявил хоть толику заинтересованности (пусть даже фальшивой — этого хватило бы сполна для сладкого самообмана). спектр эмоционального восприятия фушигуро приравнивался к нулю и у сатору от этого сводило нутро в безумной, лихорадочной тряске. раздражение поднималось волной на каждую сухо брошенную фразу, а отсутствие каких-либо эмоций на лице подстегивало хлеще кнута. сатору это не устраивало от слова совсем.
он хотел большего.
хотел отдачи, пусть даже губительной для него самого.
не может быть чтобы эта застоявшаяся груда мышц не испытывала ровным счетом ничего — сатору был уверен, фото сына царапнуло где-то глубоко внутри — внешнее спокойствие не показатель — всего лишь хорошо подобранная маска.
рука на горле — как своеобразная долгожданная прелюдия; призыв к действию и благоприятный отклик на продуманную игру. сатору медленно втягивает воздух, стараясь не сбиться с ровного, пока еще спокойного дыхания — слишком большая роскошь демонстрировать фушигуро свой восторг.
и все же не справляется, когда эмоциональная возбужденность достигает пика и дает резкий сбой словно тонкий лед, покрывающийся пестрыми трещинами от неловкого неуместного шага. он расплывается в наглой, диковатой полуулыбке — провокация, направленная лишь на одного единственного зрителя, удалась.
здравый смысл требует очищения, искупления и успокоения, вытравливая все нечестивые мысли. но этого все еще недостаточно — он жаждет большего; губы подрагивают в немой настойчивой просьбе — сожми ладонь сильнее, до сиплого, хриплого вдоха, так, чтобы голова пошла кругом.
но он не скажет об этом в слух — никогда: слишком гордый, самовлюбленный, независимый. он будет лишь молча смотреть в зеленые, бездонные глаза, на мгновение теряясь и забывая обо всем, буквально утопая в пучине пустоты и беспросветного мрака — задаваясь всего одним лишь вопросом — насколько сильно он хочет вновь ощутить то чувство подлинного забвения?
сможет ли фушигуро дать ему это?
дыхание спирает, но не от грубых пальцев, давящих нежную кожу, а от ловко брошенных слов — как кость голодной собаке. трепет поднимается смертельным цунами, оседая пульсацией где-то в висках, сердце загнанно бьется в груди. в грубых, мозолистых руках все ощущается иначе — в них понятие «сильнейший» размывается, становится иллюзорным и не таким обременительным — словно тяжелые оковы наконец спали, даруя легкость и безмятежность. мнимое умиротворение — припадочная галлюцинация; в какой-то момент ощущается острая нехватка кислорода и картинка перед глазами начинает плыть.
все рушится, теряет смысл.
— ты должно быть забыл, что я уже один раз убил тебя? — голос низкий, хриплый, задыхающийся. сатору облизывает подсохшие губы, не прерывая зрительного контакта. его руки свободно блуждают за спиной в поисках чего-то, что сможет помочь вырваться из крепкой мужской хватки; холодные подушечки пальцев касаются чего-то гладкого и такого же холодного.
фотографии небрежно разлетаются по полу, а звук битого стекла сотрясает привычную тишину маленькой тесной комнаты, удар пустой бутылкой по голове — маленькая надежда дающая буквально мгновение, которого хватает чтобы повалить и усесться сверху. сатору хватает фушигуро за запястья, прижимает к полу и расплывается в самодовольной улыбке. бесконечность не включает — показательно, нагло демонстрируя всем своим видом что не боится ни его, ни боли что он может причинить.
— не думай что я пришел сюда просто так, — сатору с силой сжимает чужие запястья заводя их над головой фушигуро, — я не забыл и не простил того, что ты сделал с аманай, — его голос становится более грубым, шероховатым, а взгляд тяжелым, пренебрежительным.
— я пришел поговорить о мегуми, но могу передумать, если будешь себя плохо вести, — он теснее сжимает чужое тело между бедер, подавляя любой намек на сопротивление, — поэтому будь паинькой, — сатору ослабляет хватку на запястьях и перехватывает их одной рукой; свободной берет за подбородок грубо, властно вжимая длинные пальцы в чужие щеки. он фиксирует голову фушигуро, всматривается в глаза, а затем несколько раз отрезвляюще бьет его по щеке.
— ты меня понял? надеюсь, что да.
сатору поднимается, но затем замирает, словно вспомнив о чем-то важном. он ставит на грудь фушигуро ногу и упирается ладонью в колено, создавая дополнительное давление на грудную клетку.
— кстати, у меня есть для тебя небольшое дельце, — на губах лукавая улыбка, — мне нужно чтобы ты кое-кого для меня нашел, — сатору достает еще одну фотографию и кидает в лицо фушигуро.
— справишься?
мнимое превосходство разливается по телу благодатным теплом; сатору убирает ногу с чужой груди и выпрямляется в спине, просовывая руки в карманы брюк.
дождь почти закончился.
[/float]
[/float]
[/float]
[/float]
