он шел по коридору и звук его тяжелых шагов отражался от стен гулким, зловещим эхом. свет люминесцентных ламп был слишком ярким, слишком чистым и слишком холодным, он, словно насмехаясь, подчеркивал напряжение как внешнее так и внутреннее: бледное лицо, взмокшие волосы, дрожащие руки с яростью сжимающие папку с отчетом. он смял ее еще до собрания, пока репетировал речь, во время — когда джеймс маркус решил самоутвердиться за его счет и после, когда ненависть росла в груди, не позволяя дышать. он с силой сжимал бумаги до побелевших костяшек, отчаянно стараясь успокоиться и вернуть себе хотя бы толику привычного хладнокровия.

погрешности.

это слово, так небрежно сорвавшееся с губ маркуса, врезалось в память словно раскаленное клеймо, оставив после себя глубокий болезненный рубец. погрешности. уильям повторяет это слово раз за разом, гоняет его во рту с отвращением, словно многократно пережеванное мясо.

уильям, я понимаю ваше рвение...

его голос все еще звучал в голове — насмешливый, мягкий, наполненный тем снисходительным терпением от которого уильяма выворачивало наизнанку.

вернувшись в свой кабинет, он с ненавистью захлопнул за собой дверь, не желая никого видеть и слышать; швырнул смятую папку в сторону и та, распахнувшись, разлетелась на десяток листов, которые медленно падали на пол, словно осенняя листва. его дрожащая рука вцепилась в галстук и рывком распустила узел, следом отлетела пуговица с рубашки, когда он потянул ее в сторону — воздуха не хватало, в груди теснило, а горло саднило болью.

— ублюдок, — выдохнув, уильям сорвался на хрип, он подошел к столу, сжимая зубы так сильно, что челюсть начала ныть; мышцы сводит, он чувствует как скрипит эмаль, как внутри все сжимается, клокочет; его ненависть рвется наружу, прорываясь костлявыми, когтистыми руками сквозь грудную клетку.

— он назвал мои методы сомнительными, сказал, что я тороплюсь, а спенсер... просто сидел и кивал, кивал, соглашаясь с этим идиотом! — прорычал уильям, обращаясь в пустоту, его голос дрогнул и по кабинету прокатился нервный смешок, — а этот его... снисходительный тон? всем своим видом показывает что я для него все еще ребенок, но это далеко не так! — он резко замолкает, замирая лишь на мгновение, когда на глаза попадается их общая коллективная фотография. джеймс стоит впереди, улыбается, пока уильям стоит позади, скрытый тенью своего наставника.

— сегодня ты унизил меня... и это сошло тебе с рук! — резкий удар по столу, кружка с давно остывшим кофе подпрыгивает и падает, разливая содержимое на клавиатуру; уильям сгребает все со стола и многочисленная утварь, включая мониторы и ноутбук летит на пол, — не смей думать, что я останусь в твоей тени навсегда! настанет день и ты...  ты пожалеешь...

три размеренных удара: тихие, вежливые, тактичные — уильям едва услышал их сквозь гул собственной крови в ушах; он резко обернулся и нахмурился, смотря на дверь. в кабинете воцарилась тишина, уильям знал кто стоит за дверью, чувствовал нутром.

стук повторился, но уже чуть громче.

уильям ощутил новый прилив раздражения, немая ярость струилась по венам, обжигала. он быстро подошел к двери и рывком распахнул ее, встретившись взглядом с глянцевой поверхностью очков напротив — увидев в них свое отражение, уильям сбился с дыхания: изможденный, бледный, с темными кругами под глазами и взъерошенными волосами — он напоминал пациента психбольницы, которому посчастливилось сбежать.

— убирайся, я не в настроении сейчас говорить, — сухо отозвался уильям, буквально выплевывая каждое слово в лицо своего гостя.