danger fills the void, the system built for you to lie
HOW YOU GONNA CAGE THE TRUTH WHEN DANGER'S IN THE SKY?
( this broken system I'll choke and drown )
n o w w e d e s t r o y y o u r f a t e
▶︎ intertwining of fate; jjk
Страница: 1
Сообщений 1 страница 6 из 6
Поделиться12025-10-20 17:45:35
- не смог быть вежливым, смог быть не живым
Поделиться22025-10-20 18:21:01
- не смог быть вежливым, смог быть не живым
— последний бой тебя изрядно потрепал, — удрученно качая головой подытоживает воин-сопроводитель, он наклоняется чтобы лучше разглядеть полученные сукуной увечья, чем неосознанно мешает знахарке делать свою работу. он отстраняется лишь тогда, когда замечает на себе ее тяжелый, хмурый взгляд.
— я в порядке, — сухо отзывается сукуна, морщась от очередного прикосновения женской руки; худые пальцы ловко проходятся по воспаленной коже аккуратно закладывая мазь в глубокие раны, сукуна шипит от болезненного жжения нанесенного раствора.
— это обязательно? — в его голосе слышится раздражение и нетерпение. все чего он хочет — поскорее убраться отсюда и пока есть свободное время заняться своими делами. знахарка не успевает ответить, сопроводитель грубо перебивает ее: — обязательно, если не хочешь сдохнуть от кровопотери. серьезно, ты нас всех чуть не подвел. ты хоть знаешь сколько мы поставили на твою победу?
— ну так я и не проиграл, — сукуна бросает многозначительный взгляд на война, всем своим видом показывая что продолжать этот разговор он не намерен.
поднимаясь с места, он невольно обращает внимание на количество окровавленной ткани что осталась после него: такое зрелище открывается впервые — до этого он никогда не задумывался о том что действительно может проиграть. но что если это произойдет? как быстро император решит от него избавиться? позволят ли ему умереть на поле брани или же публично казнят, устроив из этого целое представление на потеху голодной публике?
мысли хаотично метались в уставшем разуме словно встревоженные цикады: еще одна головная боль, еще одна бессонная ночь в поисках ответа.
— это еще не все, — сопроводитель преграждает дорогу, довольно подбрасывая в руке увесистый мешочек с монетами, — твоя доля, и хоть ты заставил нас всех понервничать, император остался доволен. более того, он собирается устроить пир, на котором ты будешь его главным достоянием.
— игрушкой, ты хотел сказать, — мгновенно возразил сукуна, ловко выхватив деньги из рук война, — что от меня требуется?
<...> сколько времени уже прошло? год? два? сукуна не оглядывался назад, не считал дни, не отмечал победы, лица поверженных врагов стерты из его памяти навсегда словно их никогда не существовало; все они слабые, недостойные, не более чем мешки набитые мясом и костями. в них не было ничего выдающегося, ничего того что могло бы запомниться. поражение равно смерть. но почему он думает об этом только сейчас? ведь раньше его это совсем не волновало.
последний бой все еще стоял перед глазами — обрывками, призрачными фрагментами. он возвращался в него во снах, проживая каждое полученное увечье. тот воин отличался от всех с кем он когда либо дрался: сукуна впервые видел человека, который проиграв смеялся, захлебываясь в собственной крови. быть может это и есть «освобождение»? достойная смерть в честном бою. в его глазах не было страха, лишь подлинная решимость, осевшая густым осадком в памяти.
новость о грядущем празднестве разнеслась стремительно быстро, подобно пожару в сухом лесу. слуги, получившие распоряжение об подготовке, то и дело сновали туда-сюда, перешептывались и предвкушали. суета воцарившаяся в поместье оседала липким раздражением на коже.
это не пир в его честь. это очередное шоу уродов в котором ему отведена главная роль.
— у нас сегодня еще уйма дел, поэтому пошевеливайся, — распорядитель швыряет ему юкату, и сукуна, подхватив ее, понимает — этот день будет долгим.
он не любил покидать территорию поместья, за ее пределами он все еще ощущал себя тем самым загнанным беспомощным мальчишкой, которого по воле судьбы подобрали солдаты. это не было велением сердца, добрым поступком или жалостью — они хотели развлечься, а заодно получить кругленькую сумму за уродца, которых так любил император. поговаривали, что в его арсенале были самые разнообразные «ошибки природы», сукуна же стал венцом этой бесценной коллекции.
главное — держаться достойно и не показывать слабости.
сукуна ступает в след за сопроводителем с гордо поднятой головой. люди вокруг оборачиваются, уступая им дорогу, они перешептываются, показывают пальцами.
— вот урод, — слышится где-то позади и сукуна останавливается, оглядываясь через плечо. он напряжен и раздражен большим скоплением людей на площади, он чувствует на себе любопытные взгляды, слышит шепот злых языков.
— не обращай на них внимания и не отставай, — отзывается распорядитель, грубо отталкивая старика со своего пути.
— зачем мы здесь? — хмурясь, сукуна наблюдает за многоликой толпой. рынок пестрит яркими цветами — ткани, специи, фрукты. он улавливает запах свежеприготовленной пищи и его желудок сводит болью.
— нужное кое-что заказать и кое-что забрать, осмотрись, может тоже что-то захочешь прикупить, — голос сопроводителя смешивается с гулом толпы, сукуна хмурится, скрещивая нижнюю пару рук на груди, а после оборачивается, словно ощутив на себе чей-то взгляд.
бесчисленные ряды самых разных товаров, бесчисленное скопление людей. дорога напоминала замкнутый лабиринт из которого нет выхода. сукуна скучающе наблюдал за толпой, отмахивался от неприятных запахов и терпеливо следовал за своим спутником. его раны все еще ныли, а часть бинтов пропиталась кровью. пытливые взгляды сопровождали каждый его шаг, но он больше не обращал на них внимания. все они — муравьи под его ногами — жалкие ничтожества.
гул толпы не стихал: кто-то спорил, кто-то ругался, а кто-то пытался выяснить отношения посредством кулаков — последнее было наиболее интересным. он уже и забыл как выглядит жизнь за стенами поместья, забыл что каждый здесь борется за право на существование.
где-то вдали слышится истошный крик, сукуна лениво поворачивает голову на источник шума, его спутник выглядит взволнованным.
— пойдем проверим, — командует он приказным тоном и расталкивает людей впереди себя. сукуна следует за ним, не возражая, надеясь что зрелище окажется стоящим.
сгусток людей образовал плотное кольцо и пока его спутник старался пробиться сквозь толпу, сукуна спокойно прошел в центр, протаранив своей мощью любопытных зевак. действо, развернувшееся в тесных торговых рядах его действительно порадовало.
— ну и ну, — окинув взглядом участников конфликта процедил сукуна, — вот уж не ожидал встретить тебя здесь. что, понизили в должности? — обратился он к одному из воинов, который крепкой хваткой держал хрупкого на вид мальчонку, — все еще самоутверждаешься за счет слабых?
— не лезь куда не просят. это вор и я сам поймал его за руку, — огрызнулся мужчина, — а теперь, эту руку я сам и отрежу.
сукуна наклоняет голову, широко улыбаясь, его взгляд опускается на воришку и хриплый смешок срывается с губ, он подходит ближе и на мгновение застывает, словно вспомнив что-то. когда-то очень давно у него самого был такой взгляд: дикий, испуганный. в мальчишке напротив он видит себя — сколько раз он так же нелепо попадался на краже, прежде чем освоил это ремесло. сукуна садится на корточки перед ребенком, склоняет голову на бок, с интересом заглядывая в омут чужих глаз, — ты действительно что-то украл?
Поделиться32026-03-05 03:17:09
- не смог быть вежливым, смог быть не живым
тяжёлое дыхание раздаётся в углу небольшой хижины, смешиваясь с глухим кашлем и хрипом. урауме смачивает очередной лоскут в холодной воде и бережно кладёт на лоб женщины, убирая нежно и заботливо пряди с влажной от пота кожи. сегодня матушке снова стало хуже — но, по крайней мере, она все ещё была в сознании.
— прости, матушка... это все моя вина... — едва слышно шепчет девочка, склонив голову к жёсткой кровати и прикрыв глаза. — они не придут...
урауме со счета сбилась, сколько раз спускалась в деревню, чтобы попросить местных жителей и знахарок о помощи. но в ответ — лишь презрительные взгляды и кривые усмешки. дитя, приносящее несчастье — так их соседи окрестили ее, видя в беловолосой девочке источник всех деревенских проблем — помочь такой означало для них накликать ещё большую беду. грязные плевки и злой шёпот в спину. «это из-за неё погибла большая часть урожая», «боги гневаются на нас», «слышали, её отец покинул семью? и правильно сделал», «её мать слегла с простудой, все из-за того, что родила такого ребёнка...»
они презирают её за сам факт существования, насмехаются, ровесники задирают и бросают камешки в «деревенское чудовище», но никто из них не смеет убить её. чужие суеверия и страхи превращают жизнь урауме в кошмар, но они же позволяют ей жить — никто из деревенских не готов брать на себя ответственность, боясь, что в предсмертной агонии это дитя проклянет всю деревню, став злым духом.
урауме жмурится, стараясь прогнать из головы назойливый рой чужих голосов. если бы ее не было, все сложилось бы иначе. матушка с отцом могли бы жить счастливо вместе со всеми в деревне, им не пришлось бы перебираться в дальнюю глушь. возможно, если ее не станет, то...
девочка вздрагивает, услышав хриплый кашель матери. урауме сжимает ее ладонь и прижимается к ней щекой. совсем тонкая и такая холодная... ни лекарств, ни еды... нет, если урауме сейчас не станет, ее матушка останется совсем одна. она точно не переживёт болезнь...
— матушка, пожалуйста, подожди немного. все будет хорошо, ты поправишься, я обещаю.
девочка натягивает подбадривающую улыбку, стараясь не показывать матери ещё больше своих переживаний. она ждёт, пока дыхание женщины снова станет спокойным и, сменив в очередной раз холодный компресс, заматывает вокруг коротко стриженных волос платок, покидая дом.
жизнь в городе всегда отличалась от деревенского округа: постоянный шум, гам, много людей, событий... урауме чувствовала себя каждый раз маленькой, словно муравей, когда приходила сюда с матушкой, чтобы продать домашние булочки. тогда это все казалось ей интересным, она зазывала прохожих, помогая торговать, но сейчас ее взгляд метался от ларька к ларьку в поисках возможной работы. урауме замечает мужчину, открывающего лавку, и тут же подбегает к нему.
— дядюшка! позвольте я помогу! всего за пару медных монет, я могу помочь разгрузить ящики или разложить товар... — мужчина окидывает «мальчонку» взглядом, а после небрежно машет рукой в приглашающем жесте — видимо, перспектива воспользоваться детской силой ему понравилась больше, чем таскать все самому. и через пару часов в ладонь урауме опускается пара медяков.
но вскоре и их не стает снова — урауме тратит их на лекарства в местной лавке с травами. она прижимает к себе маленький свёрток так, словно это было самым ценным сокровищем. на еду ещё заработает сегодня — но надежды разбивались с каждым новым отказом — «беспризорник» в глазах господ был сродни грязи. кажется, ее удача закончилась ещё утром.
устав бродить безрезультатно по улице, урауме присела возле одного из переулков, пытаясь придумать новый план. она не может вернуться без еды. они с матушкой не ели нормально уже несколько дней, а от множества ароматных запахов, что расползались по улице от десятка лавок, живот болезненно сводило. урауме поджимает губы, сглатывает вязкую слюну, когда видит как прямо напротив неё, один из торговцев раскладывает свежие лепешки. мужчина отворачивается всего на пару мгновений...
шаг. второй. третий. рука сама тянется вперёд, обжигая пальцы горячим тестом. словно дикий котёнок, урауме хватает пару лепёшек и спешит затеряться в толпе, сворачивая в ближайший переулок. но резкая боль обжигает, заставляя «очнуться» и громко вскрикнуть. взгляд мечется вверх, встречаясь с презрительным и злым взглядом воина напротив.
— отпусти! — вскрикнула урауме, чувствуя накатившую волну паники и страха. попалась. так глупо. воин лишь дёргает «мальчишку» сильнее, вытягивая обратно на улицу, где любопытные прохожие стали притормаживать, собирая толпу зрителей. — отпусти меня!
урауме брыкается, пытаясь вырваться из цепкой хватки, но ее встряхивают сильнее, сжимая тонкое запястье почти до хруста, вынуждая снова вскрикнуть.
— левую или правую? — слышит насмешливый голос урауме, а после холодное прикосновение стали к коже. страх сковывает все тело, не давая даже вдохнуть, а слезы скатываются по щекам. никто не вмешивается. кто-то смотрит с сочувствием, качая головой, кто-то высокомерно — но для всех людей это было лишь простым утренним шоу. жизнь беспризорного ребёнка их не интересовала.
урауме жмурится, готовясь к худшему — боль будет очень сильной? — но вместо свиста рассекающей воздух стали и хруста собственной кости, чувствует как ее запястье стискивают ещё сильнее, и слышит, что «зрителей» становится больше.
она поднимает голову, затравленно глядя на присевшего перед ней мужчину. слезы в глазах не сразу дают сфокусироваться: крупная фигура, две пары рук — взгляд ребёнка расширяется от удивления — чужой пристальный взгляд, словно в самую душу. плечи ребёнка непроизвольно вздрагивают. в глазах урауме каждый из присутствующих был большим и «пугающим», но такую исходящую мощь она ощущала впервые. такого человека она видела впервые. но, кажется, внешний вид мужчины заботил и пугал ее не так сильно, как сама ситуация, в которой она оказалась. что с ней будет? она сглатывает, ища в себе силы проронить хоть слово, но смотрит в алые глаза напротив, не отводя взгляд ни на мгновение.
солгать? не поверит, свидетелей достаточно. сказать правду — равносильно признанию. но разве теперь у неё был выбор?
— господин, прошу, простите меня! моя матушка больна, мы не ели несколько дней. я взял пару лепёшек... прошу, отпустите меня, я обещаю, я больше не буду брать чужое! прошу, поверьте мне!
взгляд ее полон мольбы. «мальчишка» тянет свободную дрожащую руку к мужчине, но в следующее мгновение, словно опасаясь, что ребёнок сбежит, воин с силой хватает за платок и дёргает назад, заставляя урауме вновь вскрикнуть от боли, когда чужие пальцы цепляют ее за волосы.
платок с волос слетает, открывая короткие белые пряди. изумленные вздохи раздаются из толпы, а затем маленькое тельце ударяется о землю. державший ее воин швыряет ее словно больного щенка, кривя лицо в гримасе отвращения и выплёвывая презрительное «грязный демон». урауме на дрожащих руках приподнимается, кожей ощущая взгляды, полные ненависти и брезгливости — «проклятый» ребёнок заслуживает того, что с ним происходит. она жмурится, притягивая к себе испачкавшиеся в пыли лепешки, сжимаясь на земле в комок.
— ...-тите...
(за кражу или за само ее существование)
— простите...
едва слышно срывается с дрожащих губ.
Поделиться42026-03-29 17:48:05
- не смог быть вежливым, смог быть не живым
в расширенных зрачках всепоглощающий ужас и паника, что сковывает тело, не позволяя дышать. сукуна видит мучительное осознание в дрожащих губах, видит бессилие в блеске мокрых глаз; крупные капли слез застревают в густых ресницах, а после тяжело скатываются вниз по щекам. жалобные всхлипы, судорожное бормотание, дрожь и учащенное сердцебиение.
вот оно.
подлинный страх. чистый адреналин.
а после откровенное признание.
сукуна разочарованно клонит голову в бок, жестоко усмехаясь ребенку в лицо.
заслуженная кара за непростительный поступок: его не отпустят, не позволят сбежать. показательное наказание — недвусмысленное предупреждение для всех и каждого — порядок высеченный кровью, который требует соблюдения.
— раз не боишься признать вину, тогда не бойся понести наказание, — он поднимается, встречаясь взглядом с воином — досадно наблюдать за его широкой самодовольной улыбкой; сукуна хмурится, раздраженно поджимая губы.
— я же сказал, — в его голосе триумфальная победа, злорадное удовлетворение и нескрываемое презрение: — а теперь, прочь с дороги, чудовище, тобой я займусь потом, — он подходит к ребенку, с силой толкнув сукуну плечом, хватает его за платок, так что тот слетает и грубые мозолистые пальцы нетерпеливо утопают в белоснежных волосах.
сукуна слышит удивленный возглас толпы, который тут же сменяется на крик и брань.
рынок окутывает оглушительная какофония самых разных звуков и голосов: люди начинают спорить, ругаться, указывать на ребенка пальцами. кто-то требует его смерти — здесь и сейчас, кто-то начинает молиться, отчаянно упрашивая сжалиться и отпустить воришку, уповая на то что никто из присутствующих не готов нести тяготы проклятия, которое обрушится на них, если с ребенком что-то случится.
сукуна лишь переводит вопрошающий взгляд на воина-сопроводителя, и тот молча качает головой. он берет сукуну под локоть и тянет в гущу толпы, не желая здесь больше оставаться, но сукуна останавливается, не позволяя себя увести. он хочет понять что здесь происходит.
— на нашей земле уже давно не встречались альбиносы, — кротко поясняет сопроводитель, — а те что когда-то жили давно упокоены в сырой земле.
— что в них такого особенного? — окидывая ребенка изучающим взглядом, спрашивает сукуна.
— много чего. поговаривают что в них живет древнее проклятие, что они сами древнее проклятие, что после смерти может обернуться мстительным духом, который будет терзать своих обидчиков голодом и болезнями. сначала пропадет урожай, потом загрязнится вода, а после чума уничтожит каждого кто повстречается на пути. умрут люди, умрет скот. почва будет выжжена и непригодна для посевов, дома сгинут в пожарах, а воздух, впитавший в себя смрад гнилых человеческих тел навсегда будет отравлен.
сукуна издали наблюдает как воин измывается над ребенком: он швыряет мальчишку на землю и тот падает, поднимая пыль. хрупкое детское тело сжимается, дрожит, а тонкие бледные руки закрывают голову. он прячет лицо, боясь ударов и его жалкие отчаянные мольбы о пощаде утопают в многочисленных призывах расправы. громкие возгласы наполняют пространство и воздух кажется густым, перегретым и липким как и десятки скопившихся здесь тел. они велят воину убить «отродье» и эта активная поддержка озлобленных жителей прибавляет ему уверенности, пророчит безнаказанность за мнимое правосудие.
— так почему бы тебе не остановить его? — хитрый взгляд скользит по лицу сопроводителя, сукуна выжидает, затаившись словно хищник.
— шутишь что ли? он возглавляет личное войско императора, у нас такой разрыв в иерархии что он даже говорить со мной не станет, а любого кто покусится на его жизнь ждет неминуемая смерть. это каждый знает.
— любого? — с неподдельным интересом переспрашивает сукуна.
— что ты задумал? — сопроводитель взволнованно тянет сукуну за плечо, заставляя посмотреть на себя, — чтобы это ни было — не смей, ты и так убил его брата, — взгляд сопроводителя на мгновение останавливается на перевязке, окрасившейся кровью, — хочешь быть отравленным? зарубленным во сне? твоя жизнь и так теперь в опасности, он не оставит тебя в покое, ты это понимаешь?
воин хватает ребенка за ногу, тянет его по земле за собой, направляясь туда, где сейчас сопроводитель в отчаянной попытке пытается увести сукуну. он тащит сопротивляющееся тело по сухой дороге, словно мешок зерна и детская кожа тут же покрывается множеством ссадин. воин швыряет ребенка в нескольких метрах от сукуны, проходится подбирая выпечку что тот украл и кидает перед ним, чтобы он видел причину своего наказания.
— ты решил какой руки лишить тебя? — обращается он к воришке, — правой или левой? — он достает меч и примеряет лезвием высоту удара, прижимая его к правой руке чуть выше локтя, а после медленно поднимает к шее, проходясь холодным лезвием по коже, намеренно поддевая белесые волосы, — а может сразу — головы? — на его губах проскальзывает садистская ухмылка, нескрываемая жажда крови отражается в глазах.
сукуна молча наблюдает за развернувшимся представлением, он видит в нем не просто предостережение, а прямую угрозу, которая рано или поздно настигнет его так же как судьба настигла этого мальчишку. все это лишь вопрос времени. сукуна слышит предупреждения сопроводителя, чувствует как тот с силой тянет его за руку, призывая вернуться в поместье, но слова искажаются, а время как будто останавливается. сукуна встречается взглядом с мальчишкой, чувствует как проклятая энергия пульсирует внутри него, требуя высвобождения. она, напоминает грозовое облако, готовое разразиться в любой момент.
— смотри внимательно, урод, — занося меч над головой мальчишки, обращается к нему воин, — ты следующий.
толпа, застыв в ожидании кровопролития, начала в недоумении переглядываться; воин, который был так решительно настроен почему-то замер. в мгновении его рука ослабла и меч выпал. следом упала голова и кровь хлынувшая с шеи потекла по земле; она медленно растекалась, впитываясь в разбросанную выпечку — несколько лепешек окрасились в ярко-алый цвет. а после обезглавленное тело в тяжелых доспехах с характерным звуком обмундирования повалилось на воришку. пронзительный женский крик и судорожные возгласы наполнили рынок, люди стали в страхе разбегаться кто куда, сукуна ощутил сильный удар по ногам и несколько воинов силой поставили его на колени. последнее что он увидел прежде чем на него накинули холщевый мешок — отсутствие мальчишки.
[indent] сбежал?
Поделиться52026-06-15 14:55:24
- не смог быть вежливым, смог быть не живым
люди закрывают ладонями губы и шепчутся, шепчутся, шепчутся — словно выползшие из своих гнёзд змеи. на искаженных лицах страх пополам с отвращением и нездоровым интересом. они отходят назад, но продолжают смотреть, ожидая продолжение шоу — и лишь некоторые из них, совсем пожилые тетушки, складывают сухие пальцы в молитве: чтобы «проклятое дитя» поскорее отпустили и не накликали беду на весь этот честной люд.
урауме смотрит на столпотворение, словно затравленный зверёк. она затихает и больше не просит о помощи, не молит о пощаде — никто не вступится за неё, ни один из присутствующих здесь людей не попытается остановить возможно даже слишком жестокую расправу над ребенком. всего-то за пару украденных лепёшек. человеческая злоба по настоящему пугает, когда обнажается без прикрас. толпа выкрикивает ругательства и проклятия в её адрес, называет «монстром»...
... но разве настоящие чудовища сейчас не стоят напротив неё?
урауме сжимает губы, прикусывает кожицу до крови, когда на неё сверху сыпется новая волна ударов. воин явно наслаждается процессом, чувствуя себя в чужих глазах едва ли не героем, что решился «расправиться с несчастьем». страх, злость и обида скапливаются в маленьком теле, не находя выхода. почему? за что? всё потому, что она такая? если бы не ее глаза и волосы, возможно, этого всего представления и не было бы, не было бы столь ярого желания в глазах мужчины показать всю свою власть и силу. ведь столько, подобных ей, беспризорников таскают с рынка и столиков еду, но самое суровое наказание заслужила именно она.
голоса смешиваются в неразборчивый хор.
кровь стекает из разбитого лба, заставив прищурится.
тело саднит и ноет, покрывшись царапинами, ушибами и гематомами.где-то глубоко внутри разрастается колючее покалывание, будто сердце оплетают тонкие льдинки — там, где обычно прячется отчаяние. ладони холодеют, когда она стискивает зубы и сжимает пальцы в кулак, сгребая горстку песка в охапку, а после приоткрывает глаза и смотрит на толпу. на практически неуловимое мгновение детский затравленный взгляд становится ледяным. люди, поймавшие его, замолкают на долю секунды, ощутив под затылком фантомный холод... но видение обрывается, едва начавшись. воин хватает ребёнка за ногу и волочит по земле, словно мешок, подтаскивая к «главным зрителям».
холодное лезвие царапает нежную кожу, когда ребенок испуганно дергается в чужих руках. как бы не кричала, ее мольбы никто не услышат. возможно, она и правда проклята, раз ее не слышат ни люди, ни те, кому они обычно молятся? возможно, поэтому ее матушка и заболела, что позволила ей появится на свет и сохранила ей жизнь? возможно, будет лучше, если всё закончится именно сейчас?
и всё же —
пожалуйста, кто-нибудь...
урауме опускает голову вниз, сдерживая слёзы, и зажмуривается так крепко, что все звуки исчезают, поглощённые чернотой. тихий лязг стали — но вместо её шеи меч падает на землю рядом с ней, лишь слегка задев плечо. она открывает глаза в тот самый миг, когда слышит громкий, режущий уши визг, и едва успевает отшатнуться в сторону, когда что-то массивное валится на нее, как подкошенное вековое дерево. она сидит на земле, глядя на то, как перед ее ногами распласталось безголовое тело, окрашивая вокруг себя песок и землю в ярко алый цвет. судорожный вдох, рывок. урауме действует инстинктивно: теряется в толпе, заползает в ближайший тёмный закоулок, прячется за глиняными горшками. наблюдает. за засуетившейся толпой, за телом своего обидчика — и за мужчиной, которого солдаты уже поставили коленями на землю.
детский мозг медленно складывает в голове картинку, словно мозаику из осколков разбитого зеркала.
— ... видите, этот воин хотел убить проклятое дитя и кара постигла его мгновенно...
обрывки фраз теряются в новых перешептываниях и возгласах, пока люди бурно обсуждают произошедшее. но урауме, затаившись, не сводит взгляда с плененного мужчины.
он спас её?
и теперь его убьют из-за неё?ей бы бежать.
бежать так быстро, как только может. подальше от рынка, от крови, от этой обезумевшей толпы. но она, зачем-то, следует за солдатами, прячась в тенях, как призрак. прихрамывая, но не отставая. она доходит с ними до поместья, притаившись в высоких кустарниках за углом, высматривает в деревянном заборе образовавшуюся от времени щель, но не найдя такую, прислоняется к поверхности ухом.
— натворил же ты глупостей, не представляю даже, как ты собираешься оправдать свой поступок. — грубый, удивленный и даже несколько уставший голос доносится до ее ушей сквозь ограду. — отведите его на задний двор. я пока доложу императору о случившимся и потом мы его...
голос обрывается, когда рядом с ней раздается громкий лай. урауме вздрагивает и оборачивается, заметив подошедшего к ней пса — он не выглядел агрессивным, но громкий лай всегда привлекает ненужное внимание. быть пойманной сейчас снова, означало точно подписать себе смертный приговор. она отрывает от изрядно потрепанной рубашки кусок ткани, вновь пряча свои волосы за плотной тканью и, оглянувшись последний раз на стены поместья, где заточили спасшего её мужчину, вновь скрывается в тени проулков, растворившись среди оживленного города, словно призрак.
* * *
урауме, сидя в углу хижины, рассматривает свои раны. вчера, когда она возвращалась домой, то попалась на глаза сердобольной старушке, которая, увидев «потрепанного мальчишку» помогла ребенку, забинтовав его руки и ноги. удивительно, как отношение людей меняется к ней от одной только детали. девочка касается ткани на волосах, слышит спокойное дыхание матери и понимает — вчерашний кошмар стоил того — она смогла принести домой лекарства и, пусть чёрствые, но булочки, которые успела подхватить с земли. травяной отвар помог матушке, и хоть добычу нельзя назвать сытной, с ней они протянут ещё пару дней.
только вот один момент все так же не давал урауме покоя. гложет её изнутри, словно заноза под ногтем.
вчера из-за неё погиб человек. а, возможно, даже два.
нет.
она должна узнать.
она должна поблагодарить.«пожалуйста, будьте живы, господин»
возможно, урауме поступает глупо, вернувшись к поместью. возможно, ей стоило забыть об этом, как страшный сон, но угрызения совести не дадут ей спать по ночам. больше всего на свете урауме не хотела становиться той, кем её нарекают. ей нужно знать, ей нужно убедиться, что не все, кто встречает её, обречены на мучения и смерть.
она выбирает тёмное время суток — в надежде, что отсутствие людей поможет остаться незамеченной. но, кажется, она просчиталась. фонари, которыми было украшено поместье, горело мягким теплым светом, изнутри раздавалась музыка сямисэна и кото, разносились громкие голоса и смех — кажется, люди внутри что-то праздновали. урауме стискивает переброшенный через грудь ремешочек от своей потрепанной сумки и обходит огромное поместье с другой стороны. кажется, вчера солдаты говорили что-то про задний двор.
эта часть поместья была освещена не так сильно, голоса тоже казались не такими громкими, а на территории виднелась пара пристроек — кажется, склады или не используемые больше помещения для быта. урауме, вскарабкавшись по импровизированной лестнице, состоящей из разных бочонков и деревяшек, перелезает через стену и спрыгивает на землю. тихо ойкает, когда нога отдает ноющей болью — её раны ещё не зажили — и медленно идет вперед, внимательно осматриваясь и пытаясь найти ту самую часть дома, где могли бросить того мужчину.
но что, если его все же убили?
урауме мотает головой. идет дальше и ей кажется, что она уже начинает теряться на этой огромной территории. с каждым шагом тревога в ее взгляде растет, а после она слышит смех справа от себя и замирает, увидев двух мужчин, одетых в форму стражи поместья.
— о... эй, ты! мальчишка, да-да, я к тебе обращаюсь! — урауме вздрагивает и пятится в сторону, когда стража направляется к ней. когда они подходят на расстояние вытянутой руки, она едва удерживает себя, чтобы не зажать нос — кажется, сегодня пьют не только в парадных залах. — эй, ты что, с кухни сбежал, что ли? заблудился? негоже тебе тут ходить, скоро подавать новые блюда.
один из стражников пьяно хихикает и с силой роняет широкую ладонь на детское плечо, сжав то и потрепав.
— нет, я не... я не оттуда... я... — урауме заикается, понимая, что крайне рискованно, если ее отведут на кухню, где сейчас суетятся люди. а что, если кто-то был вчера на рынке и видел все? вдруг ее узнают? или, если нет, вдруг снова случайно она потеряет повязку и тогда...
— эй-эй, чего так побледнел, малец? мы никому не скажем, верно? — все так же противно смеясь говорит мужчина, обращаясь к своему товарищу. тот согласно кивает, сжимая в руках открытую бутылку с сакэ. — сегодня же праздник, расслабься. хочешь, и тебя угостим, а? хозяин сегодня в ударе, сакэ — пальчики оближешь. давай ка, попробуй!
урауме мотает головой и пытается снять чужую руку со своего плеча.
— я не буду, спасибо. мне... мне нельзя. меня ждут... — «мальчишка» пытается отвязаться от назойливой компании двух перепивших стражников, но те были настроены решительно. кажется, идея напоить мальчишку, чтобы он «почувствовал себя настоящим мужчиной» казалась им очень увлекательной. они едва ли не наваливаются на ребенка, перехватывая грубыми пальцами подбородок и, смеясь, пытаются поднести к губам горлышко от бутылки.
— эй, сакэ, между прочим, дорогое! разольешь хоть каплю — придется отрабатывать!
стражники снова мерзко смеются, не обращая внимания на детские попытки вырваться. урауме зажмуривается, когда край горлышка оказывается совсем близко к ее губам, а мозолистые пальцы сильнее сжимают подбородок, вынуждая слегка приоткрыть рот.
если она сделает глоток, возможно они, получив желаемое, отстанут от нее?
Поделиться62026-07-04 01:56:44
- не смог быть вежливым, смог быть не живым
истошные крики, страх и паника осязаемая кожей, а после кромешная тьма, терпкий запах крови и громкая брань воинов: он закрыл глаза, хищный оскал стал шире. никто так ничего и не понял, никто не знает что произошло на самом деле.
его схватили и доставили во дворец, грубо толкнули в зал и он, связанный по рукам, с мешком на голове упал прямо к ногам императора. тот уже был в курсе произошедшего — новость о смерти командира разнеслась быстрее пожара.
напряженная тишина, воздух пропахший благовониями: все присутствующие молчат, никто не смеет шевельнуться — даже советники, стоящие по бокам, замерли словно статуи, боясь лишним движением привлечь к себе внимание.
— говорят, ты убил моего человека, — произнес император и ровный тон его голоса наполнил зал, постепенно утопая и растворяясь в пространстве протяжным эхом. он делает небрежный взмах кистью и с сукуны снимают мешок, они встречаются взглядами. он сидит перед ним в расслабленной, даже скучающей позе, лениво подпирая щеку ладонью, — ради спасения вора, это правда?
сукуна молчит, опустив голову, понимает, что если признает вину, казни не избежать. император спокойно поднимается со своего трона, сначала руки, потом корпус — он словно статуя, пробуждающаяся от многовекового сна. его рост не сильно уступает росту самого сукуны, фигура его такая же крупная и мощная, он сходит с пьедестала и медленно спускается, шаг за шагом. он останавливается в нескольких метрах от сукуны, пристально разглядывая свою любимую игрушку; он уже давно принял решение касательно его судьбы, но озвучивать его не спешит, выжидает, наслаждается тишиной, испытывая его на прочность, с любопытством гадая дрогнет ли от страха этот зверь.
— не будь ты ценным экспонатом в моей коллекции, я мог бы отрубить тебе руки и ноги, оставить калекой при дворе, — голос императора становится тихим и вкрадчивым, почти интимным, он берет сукуну за подбородок, поднимая его голову и заставляя взглянуть на себя, — но я не сделаю этого — вместо этого, ты займешь его место, будешь убивать по моему приказу и умрешь только тогда, когда я так решу. будешь послушным — получишь все что пожелаешь, взбрыкнешь и я заставлю тебя умолять о смерти.
весьма щедрое предложение для того, кому пророчили скорую погибель.
сукуна принимает его, покорно опуская голову в знак согласия, воины приведшие его на казнь, замерли, страх исказил их лица; никто из присутствующих не мог предугадать такой исход.
догадался ли он о силе, что скрыта в этом уродливом теле? что вообще ему известно об произошедшем?
сукуна никогда не позволял себе демонстрацию той скрытой силы, для него не существовало еще противника, которого он не смог бы разорвать голыми руками, поэтому магия эта была своего рода козырем, который он тщательно оберегал от чужих глаз, боясь лишь одного — что его смогут подавить с помощью сдерживающих печатей и ритуалов. и когда это произойдет, тогда он по-настоящему окажется в опасности.
мысли проносятся одна за другой и в миг стихают, когда император неожиданно поднимает руку; он указывает за спину своего пленника, туда, где стоят остальные воины. сукуна все так же стоит на коленях, не смея поднять головы; тишина воцарившаяся в зале кажется напряженной и давящей, воздух пропитан страхом.
двое крупных мужчин хватают распорядителя под руки и выводят из общего строя, они грубо бьют его по ногам и он, застонав от боли, падает на колени рядом с сукуной.
— скажи мне, это ты повел его на рынок, зная что его место при дворе? — император поворачивается к нему, его лицо спокойное, а тон голоса ровный и холодный, — я велел тебе присматривать за ним, велел не допускать беспорядков, велел пресекать любое неповиновение, — он делает небольшую паузу, а после сухо подытоживает, — а ты подвел меня. зачем мне люди, на которых я не могу положиться?
распорядитель тут же наклоняется, прижимаясь лбом к полу, он начинает судорожно бормотать извинения, понимая, что его ждет, если не наказание, то смерть. император кивает и двое мужчин хватают сукуну за плечи, поднимая того на ноги; один из них достает свой клинок и разрезает на его руках веревки, а после вкладывает оружие в грубые ладони.
— какое жалкое зрелище. казни его и на этом закончим, — император возвращается на свое место, расправив полы одежды он медленно опускается в трон и клонит голову в бок, вновь подпирая щеку ладонью. сукуна сжимает в руке рукоять клинка — оружие кажется невесомым. распорядитель срывается на жалобный крик, он хватает сукуну за одежду отталкивая от себя и на коленях ползет в сторону императора, умоляя пощадить, он обвиняет во всем проклятое дитя, что встретилось на их пути, уверяя что именно ребенок причина всех бед, ведь именно он убил командира; сукуна не позволяет ему договорить, быстрым взмахом руки он заносит клинок и истошный крик распорядителя резко стихает.
— проклятое дитя? — переспрашивает император, явно заинтересовавшись; к нему тут же наклоняется один из советников, седой пожилой мужчина выглядит крайне взволнованно, он что-то шепчет.
<...> весь последующий день прошел в суматохе; придворные слуги хлопотали с самого утра, продолжая подготовку к празднику. после упоминания проклятого дитя, атмосфера в поместье заметно поменялась, слуги перешептывались, разнося разные слухи и сплетни, советники пристально следили за сукуной, а император не покидал свои покои.
к полудню гости начали постепенно прибывать, первыми явились представители уважаемых кланов, советники, послы — каждого приветствовали с почестями. слуги разносили еду, разливали напитки, женщины играли легкую музыку и веселили присутствующих. сукуна вышел в сопровождении императора и сразу приковал к себе многочисленные взгляды. его парадная одежда была сшита задолго до вступления в новую должность, поэтому никто из гостей не смог бы догадаться что теперь именно он возглавляет отряды воинов. его темно-багровое одеяние, расшитое золотом подчеркивало его неоспоримую ценность — другие о таком могли лишь мечтать. урод из личной коллекции верховного правителя будоражил умы простых обывателей, люди засматривались на его тело не скрывая любопытства и насмешек. сукуна держался достойно, молча сопровождая императора и слушая дивные рассказы о собственной силе и жестокости, которую он демонстрировал на поле боя, разрывая своих противников голыми руками.
зал гудел от голосов, от смеха и звона посуды; из подземных катакомб были выпущены и другие экспонаты для демонстрации своих уродств и увеселения гостей. сукуна сидел по правую руку от императора — неслыханная честь для такого отребья как он, и наслаждался пищей, в отличии от своих «собратьев», которых сопровождали, не позволяя ничего брать со столов.
с наступлением ночи праздник постепенно стихал, знать, которая проживала в столице возвращалась домой, а те кто прибыли издалека были размещены в комнатах для гостей. слуги все так же хлопотали, пытаясь привести поместье в первозданный вид; они убирали со столов и помогали гостям: подсказывали, сопровождали, выполняли мелкие поручения, в то время как советники пытались увести, перепившего сакэ, императора. последние несколько часов он то и дело твердил о проклятом ребенке, рассказывал то, что узнал накануне — гости слушали его: кто-то с интересом, а кто-то и вовсе не придавал значения его словам, ставить их под сомнение никто не рискнул — нужно быть самоубийцей, чтобы ввязаться в спор с верховным правителем.
все эти разговоры о проклятиях и магии действовали на нервы; сукуна, когда к нему обращались, отвечал уклончиво и односложно, делая вид что совершенно не разбирается в таких вещах. когда император наконец покинул зал, он смог вздохнуть полной грудью — этот глупец, помешанный на уродах и тайнах, снова выставил себя в не лучшем свете, позволив себе так напиться, его рассказы еще долго будут на слуху у местной знати.
после такого яркого и насыщенного дня, нужно было бы сразу отправиться в свои покои, но сукуна, не ощущающий усталости и взбудораженный всеми этими разговорами о магии, решает пройтись по территории и подышать свежим воздухом, а заодно как следует осмотреться (до этого у него не было такой возможности — ему было запрещено разгуливать по двору).
ночная прохлада пробирает до дрожи молодое горячее тело, сукуна складывает две пары рук у себя на груди и медленно шагает вдоль сада; высоко в небе повисла круглая луна, тускло озаряя убранство внутреннего двора, мягкий свет фонарей привлекает мотыльков, они хаотично кружат вокруг, плененные мнимым теплом. сукуна слышит голоса — мужские, пьяные, веселые; он идет на источник шума, останавливается поодаль, наблюдая, как двое охранников удерживают ребенка, пытаясь силой его напоить.
— чем вы тут заняты? — сукуна медленно сокращает расстояние, подходя ближе, в его спокойном голосе слышится раздражение; он переводит взгляд на мальчишку, которого держат двое мужчин, смотрит на него сверху вниз, словно на мышь, которая попалась в ловушку — отпустить нельзя и убить жалко.
почему-то черты его лица кажутся знакомыми...
— идите проспитесь, о вашем проступке поговорим завтра, — сукуна клонит голову назад, с пренебрежением смотрит на мужчин, а после забирает у одного из них початую бутылку сакэ — она наполовину пуста. воины начинают оправдываться и пьяно шутить, тут же отпуская мальчишку. они извиняются, просят не наказывать их и кланяясь поспешно удаляются. сукуна подходит к ребенку, берет его за подбородок и грубо поднимает его голову, заставляя взглянуть на себя, его большой палец проходится по нижней губе, смахивая капли алкоголя.
— и много ты успел выпить? — сукуна внимательно всматривается в детское лицо и внезапно узнает его; взгляд тут же меняется, он с силой хватает парнишку под руку и буквально впечатывает в стену, крепко прижимая того к холодной поверхности.
— ты невероятно глуп, раз решил сюда заявиться, — раздраженно прорычал сукуна; согнув одну из рук в локте, он уперся ей в стену и склонился, заглядывая в чужие глаза, — смерти ищешь? могу устроить, — его горячее дыхание касается чужого лица, обжигая.
голоса слуг, доносившиеся со стороны сада, становятся громче; сукуна, все это время удерживающий мальчишку, резко тянет его за собой в сторону приземистых построек; открыв одну из дверей он с силой толкает ребенка в комнату, что служит подсобным помещением. внутри темно, и лишь лунный свет, проникающий сквозь небольшие оконца, тускло освещает пространство.
— как ты сюда попал? а главное зачем? — он возвышается над мальчишкой, смотрит на него с презрением, словно он цикада под ногой, — решил поживиться за счет праздника?
сукуна закрывает за собой дверь и прижимается к ней спиной; он ставит бутылку сакэ на небольшой ящик и вновь скрещивает две пары рук на груди.
— и что мне с тобой делать? может... убить? — сукуна медленно подходит к ребенку, хватает его за одежду на груди и тянет с пола, заставляя подняться.
— найдется ли хоть кто-то кто станет оплакивать тебя? — он крепко удерживает мальчишку одной рукой, упиваясь почти осязаемым страхом. чужая проклятая энергия колеблется и дрожит, сукуна ощущает холод, пробирающий до костей. он выдыхает, из его рта вырываются клубы пара: — о-о-о, так ты действительно чего-то стоишь.
— до императора дошли слухи о проклятом дитя, — тихо произносит сукуна, — он... очень заинтересовался тобой, — склонившись к уху мальчишки, он понижает голос до шепота, — знаешь что он сделает с тобой, если поймает? он заточит тебя в своих катакомбах среди многочисленных уродов. если он посчитает тебя опасным — выколет глаза и отрежет язык, он отрубит тебе ноги, чтобы ты не смог сбежать, отрубит руки, чтобы ты не смог сложить печати. ты будешь навечно заперт в тесной сырой камере и лишь иногда про тебя будут вспоминать — по праздникам, как этот, чтобы показать знати свой очередной «трофей». скажи, малец, ты этого добиваешься?
сукуна резко отпускает мальчишку, с отвращением отталкивая его от себя; он выпрямляется в спине и направляется к выходу, а подойдя останавливается возле двери и некоторое время молчит.
— если еще раз попадешься мне на глаза, я убью тебя, — сухо произносит сукуна, в его голосе — прямая угроза; он оборачивается и бросает к ногам мальчишки небольшой холщовый сверток с золотом, некоторые монеты выпадают и глухо катятся по деревянному полу, — а теперь убирайся и сделай так чтобы мы больше не встретились, — сукуна в последний раз смотрит на него через плечо, а после открывает дверь и выходит на улицу.
Страница: 1