юдзуха видит секундное удивление на лице манато, когда он слышит о том, что они с камой немного оказались в разногласиях. но уже через мгновение его взгляд сменяется легкой насмешкой, из-за чего девушка в ответ сводит брови к переносице, нахмурившись и сморщив носик.
— он испортил такой идеальный момент... мы почти поймали этих школьников прям за горяченьким, но кама их спугнул... и теперь они радостные портят очередную стену, а какой-то дедуля решил, что граффити оставила я.
упоминать о том, что ей пришлось бодро удирать от дедули, грозно размахивающего тростью, она не стала. уткнулась в свою тарелку, доедая лапшу с говядиной, а после довольно выдыхает, чувствуя приятное насыщение. сейчас бы растянуться лениво на кровати, вот только домой она в ближайшее время не попадет точно.
фасолька убирает пустые тарелки с их столика, когда манато встает, потягиваясь и разминая шею. одно его ухо едва заметно дернулось — юдзуха наблюдала за этими движениями с ленивым любопытством кошки.
какой же он всё-таки большой.
эта мысль пришла ниоткуда и, как это обычно бывает, осталась, неуклюже присев на краешек сознания. манато возвышался над ней даже когда сидел, а сейчас, когда поднялся, и вовсе стал напоминать скалу — широкую, немного сутулую от вечной усталости, но всё ещё надёжную. юдзуха снова неосознанно хмурится, когда друг говорит о кавернах. тирены более устойчивы к негативному влиянию, но все же не достаточно. и глядя на то, как манато машинально потирает плечо, она на подкорке сознания остро осознает: каждый день там — опасен. смертельно опасен. не сегодня. не вчера. но когда-нибудь...
рука непроизвольно тянется к воротнику. юдзуха в задумчивости ногтем едва ощутимо чешет место у ключицы, где под кофтой спрятана от чужих глаз метка. es-07. насколько изменился бы подход к исследованию каверн, если бы эксперименты дошли до своего логического завершения? что, если бы она-
юдзуха моргнула, отгоняя наваждение, когда услышала голос манато. ее секундная растерянность тут же сменяется привычной лукавой улыбкой.
— прогуляемся, говоришь? — она хмыкнула, принимая его ладонь. её пальцы — тонкие, цепкие, с вечно ободранной кутикулой от возни с амулетами, утонули в его большой ладони. — звучит как-то слишком романтично для поисков нахального тануки с моими ключами. и кошельком.
она легко спрыгивает со стула и оказывается ровно на пару голов ниже. юдзуха привыкла быть маленькой. это было удобно: никто не ждёт от маленькой девчонки слишком многого, а если она делает что-то неожиданное — списывают на характер. вот и манато сейчас смотрел сверху вниз, и в его взгляде, в том, как он чуть склонил голову набок, было что-то почти отеческое, если бы не возраст. и не то, как дёрнулся его хвост, когда их ладони соприкоснулись.
юдзуха сделала вид, что ничего не заметила. она вообще была мастером делать вид.
— во-первых, — она подняла свободную руку и подняла один палец, — кама не ребёнок. он тануки. наглый, хитрый и обидчивый. он вернётся тогда, когда сам решит.
она шагнула вперёд, повернувшись к манато лицом и увлекая за собой, не спешно направляясь к храму суйбянь. возможно, ее друг и правда решил слезно вымолить у последователей скромную кровать для юдзухи, переживая о том, что ей самой из-за ее дурной славы в маленьком городке, будет сложно уговорить их предоставить кров на одну ночь и доказать, что она не собирается ловить никаких духов прямо на территории храма.
— во-вторых, — второй палец присоединился к первому, — ты хоть раз пытался найти кого-то, кто не хочет, чтобы его нашли? кама умеет становиться тенью. я серьёзно, он однажды просидел час на плече у одного шахтёра, а тот даже не заметил.
юдзуха усмехнулась, вспомнив лицо того бедолаги, когда кама чихнул ему прямо в ухо.
— но, — она повернулась к манато, всё ещё идя задом наперёд по улочке и её глаза в свете уличных фонарей блеснули чем-то тёплым и насмешливым одновременно, — раз ты так настаиваешь… прогулка до храма звучит неплохо. тем более что ты, кажется, совсем забыл, что значит дышать свежим воздухом, а не эфирной пылью.
она отпустила его руку и развернулась обратно, позволяя себе на секунду прикрыть глаза и вдохнуть ночной файлюм. пахло жасмином, жареным луком из ещё не закрывшихся закусочных, сырой землёй и далёкой, едва уловимой горечью, которую юдзуха знала слишком хорошо. а еще... дешёвым очистителем, который используют работники в шахтёрских районах. манато приносил этот запах на одежде каждый раз, когда возвращался с очередной подработки. она никогда не говорила ему об этом. но всегда замечала.
юдзуха слишком хорошо знала друга. это далеко не первые его выходы в каверны. и далеко не первое «лже-удостоверение». юдзуха не спрашивала до этого. не спрашивала — не потому что ей было всё равно, а потому что знала: манато не станет врать, но и правду скажет не всю. он всегда отмалчивался, переводил тему, пожимал плечами с таким видом, будто речь шла о чём-то незначительном, о пустяке, который не стоит внимания. но она замечала, как он худел в те месяцы, когда подработок становилось особенно много, и как его хвост — этот предательский индикатор настроения — почти переставал вилять, замирая в усталой неподвижности.
знала, что он экономит на еде, на одежде, на всём, на чём только можно экономить, и при этом ни разу — ни разу! — не пожаловался. не попросил помощи. не сказал: «юдзуха, мне трудно».
и это бесило её больше всего.
потому что она сама была точно такой же.
ли баожун не раз предлагал манато остаться у них — хотя бы на время, хотя бы перевести дух, хотя бы поесть нормальной еды, а не перекусывать на бегу. отец говорил об этом с той мягкой настойчивостью, которую невозможно было не заметить, и манато каждый раз вежливо отказывался. «спасибо, но я справлюсь», — говорил он. и юдзуха каждый раз хотелось запустить в него чем-нибудь тяжёлым.
справится.
и при этом он нашёл в себе силы накормить её. заплатить за ужин, не глядя на цены. взять двойную порцию говядины — для неё. потому что помнил, что она любит.
юдзуха вздохнула — тихо, почти неслышно — и отвела взгляд.
она не имела права его осуждать. потому что сама делала то же самое: отказывалась от помощи, врала, что всё в порядке, когда внутри всё кипело. они оба были упрямыми и оба предпочитали тащить свой груз в одиночку, даже если спины трещали под тяжестью.
— знаешь, — тихо сказала юдзуха, не оборачиваясь, — я тут подумала…
она замолчала, перешагивая через трещину в асфальте, в которой застрял окурок. манато шёл следом, его шаги были тяжёлыми, уверенными — не спутаешь с лёгкой поступью школьников. отец говорил, что таких людей видно издалека: они всегда чуть наклоняются вперёд, будто всё ещё тащат на себе груз. молчание затягивается и, кажется, юдзуха сейчас скажет какую-то очень важную мысль.
— отец опять притащил овощной сок. целую упаковку. терпеть его не могу. — ее голос снова звучит привычно резко и громко, брови ползут вверх, выражая ее как будто бы настоящее негодование, когда она наконец обернулась. — заберешь завтра? иначе я просто буду вскрывать по упаковке и выливать из окна второго этажа.
она сделала несколько шагов вперёд, к широкой лестнице, что вела вверх, к храму. где-то на второй ступени юдзуха споткнулась — не упала, только взмахнула руками, восстанавливая равновесие.
храм суйбянь встречал их тишиной. не той неестественной, ватной тишиной каверн, от которой закладывает уши, а привычной, почти домашней — с лёгким поскрипыванием старых досок под ветром и далёким лаем собак где-то внизу, в жилых кварталах. даже фонари здесь будто бы имели более мягкий свет. это та самая знаменитая магия не менее знаменитой шифу?
— скорее всего, — протянула она, задирая голову и щурясь в темноту, где терялись крыши пристроек, — он где-то наверху.
она махнула рукой в сторону восточного флигеля, где тени сгущались особенно густо.
— кама не дурак. он знает, что я маленькая. и знает, что мне не добраться до половины тех мест, куда он может залезть. это его любимая тактика, но сегодня, — она повернулась к манато, и в её глазах блеснул тот самый огонёк, который обычно появлялся, когда она придумывала очередную авантюру, — сегодня он просчитался.
она сложила руки на груди и окинула друга оценивающим взглядом — снизу вверх, от самого носа обуви до макушки и кончиков ушей.
она не спросила. юдзуха вообще редко спрашивала. вместо этого она подошла вплотную, развернула манато за плечо — он даже не сопротивлялся, только издал какой-то сдавленный звук — и оценивающе похлопала его по широкой и крепкой спине.
— наклонись, — скомандовала она тоном, не терпящим возражений. — давай, не стесняйся.
манато, кажется, хотел что-то сказать. может быть, возразить. может быть, спросить, не сошла ли она с ума. но юдзуха уже начала действовать: ухватилась за его плечи, подтянулась — и вот она уже стояла на одной ноге, пытаясь найти опору там, где её не было.
— ну же, помоги ты мне хоть немного! — юдзуха недовольно шлепнула друга по плечу, крепко держась за него пальцами, и уже собралась лезть дальше, как вдруг…
пауза повисла в воздухе, наполненная цикадами и шумом последнего фуникулёра.
юдзуха замерла, прислушиваясь. звук был едва уловимым — гул, идущий от канатной дороги. той самой, которая вот-вот закроется. той самой, на которую манато нужно успеть, если он не хочет остаться на ночь без крыши над головой.
— кажется, — юдзуха слегка ослабила свою хватку посмотрела прямо на манато, — ты опоздал...
она снова не спрашивала. она констатировала факт. и в её голосе не было ни насмешки, ни упрёка — только что-то чуть грустное. она смотрела на друга, который в очередной раз пожертвовал своим временем, своим сном, своей безопасностью — ради неё. ради енота. ради того, чтобы она не чувствовала себя одной.
вот же, дурак.
— это плохо... а ведь тебя даже в храм суйбянь не возьмут. но, возможно, у нас появился шанс поймать каму. над тобой он точно сжалится быстрее, чем надо мной, и отдаст ключи.
