in comes the night, give your soul, pay your fee
living a curse, they were born by their sins
soon life and death will become evil twins
▶︎ cursed'; jjk
Страница: 1
Сообщений 1 страница 3 из 3
Поделиться12026-04-06 16:04:08
- не смог быть вежливым, смог быть не живым
Поделиться22026-04-14 16:02:14
- не смог быть вежливым, смог быть не живым
они сидели в тени старой сакуры, на облюбованной ими резной скамье — окна магического колледжа не затрагивали этот участок, а потому именно здесь они ощущали мнимую свободу, которой им всем так порой не хватало; вдали от строгих взглядов преподавателей они могли позволить себе то, что не позволяли в стенах колледжа.
щелчок. затем еще один. и еще.
этот механический звук стал привычным, даже родным. с тех самых пор как шоко начала курить — он повсюду сопровождает их троицу, как и едкий дым, который сизым флером оседает на одежде и застревает в волосах.
уставшее «ну давай» срывается с обветренных губ и маленький огонек на мгновение вспыхивает, успевая поджечь сигарету, прежде чем погаснуть навсегда. теплый весенний ветер гоняет по двору опавшие листья сакуры и запах цветущих растений, но шоко успешно перебивает его сигаретным дымом.
— снова куришь, — пренебрежительный упрек повис в воздухе; годжо даже не посмотрел в ее сторону, лениво вытянув длинные ноги, он запрокинул голову, наблюдая за проплывающими облаками сквозь темные стекла очков, — ты портишь здоровье, воздух и мое настроение.
— спорим, что я нагну статистику и из нас троих именно я протяну дольше всех? — нахально парировала шоко, выпуская небольшое колечко дыма. сатору на это ничего не ответил; он повернул голову и приспустив очки на переносицу пристально посмотрел на нее, она поймала его взгляд, приняв вызов в «гляделки». их ожесточенную схватку прервало острое недовольство, они оба посмотрели на сугуру, который сидел сгорбившись над игровой приставкой. пиксельные звуки, доносившиеся из динамика резонировали с грубым и быстрым нажатием кнопок, экран вспыхивал яркими комбо, а после резко потемнел, явив ненавистную надпись «game over».
— сдох, — наконец разочарованно вздохнул сугуру, глядя на свой счет, — триста двадцать четыре. снова триста двадцать четыре.
— все еще пытаешься побить мой рекорд? — усмехнувшись, поинтересовался сатору.
— ну кто-то же должен это сделать, — сугуру бросил быстрый взгляд на годжо, вытер влажные ладони об брюки и нажал рестарт.
этот скучный студенческий день ничем не отличался от предыдущего; поправде говоря все они были похожи между собой. вот только внутри что-то гложет, царапается: странное предчувствие угрозы, зародившееся так спонтанно, напоминает мелкую рябь на воде, причину появления которой сатору не может объяснить даже самому себе. он просто чувствует на подсознательном уровне что что-то грядет: что-то тревожное и пугающее, что-то что представляет опасность. возможно, это просто накопившаяся усталость, перенапряжение из-за силы шести глаз, которое теперь искажает привычное ощущение пространства и проклятой энергии.
нет смысла об этом беспокоиться, по крайней мере сейчас.
сатору снимает очки и трет глаза, сжимает пальцами переносицу, жмурится, а после возвращает их обратно и в какой-то момент ему кажется, что все в порядке: шоко по-прежнему залипает в экран мобильного телефона, периодически стуча короткими ногтями по кнопкам, сугуру все так же увлечен игрой.
— по-моему я что-то забыла, — задумчивый голос шоко растворяется под веселые звуки видеоигры, точно так же как и дым от сигареты в воздухе, — вот только не могу вспомнить что... а, годжо, тебя масамичи искал. я шла по коридору, а он мне такой: передай этому, что я жду его в аудитории и пусть не задерживается, — шоко передразнила интонацию преподавателя на свой лад: — а я кивнула и пронесла его просьбу мимо сознания, надо же как бывает.
— и как давно он меня ищет? — сатору клонит голову в бок, наблюдая за игрой сугуру и хмурится когда его результат близится к установленному рекорду.
— где-то уже... час? — шоко неловко всматривается в экран мобильного телефона, а переводя взгляд на годжо видит как его очки медленно сползают на кончик носа, являя пытливые небесно-голубые глаза, — час? — переспрашивает сатору, — это плохо.
— это очень плохо, так что иди уже, сильнейший, — сугуру, вновь потерпевший поражение, оторвался от приставки, — или же мне отвести тебя за ручку?
— не нужно, — раздраженно фыркнул сатору; встав, он одернул форму, приводя ее в порядок и бросил убийственный взгляд на обоих, прежде чем неторопливо направиться ко входу в магический колледж с видом человека, идущего на казнь.
<...> сатору идет по коридору, чеканя шаг; в голове проносится вереница беспорядочных мыслей.
«тебя мачасамичи искал» — это редко заканчивается хорошо — если бы хотел похвалить — сделал бы это при встрече, а если бы хотел дать поручение — то позвал вместе с кем-то еще — с тем же сугуру или с шоко. а тут в одиночку. без свидетелей.
должно быть на это есть причина, вот только какая?
первая мысль, которая приходит в голову — проблемы с поведением. наверняка кто-то снова нажаловался, быть может это иджичи? сатору нахмурился и остановился, задумчиво запуская руки в карманы брюк: он пытался вспомнить все свои грехи за прошедшую неделю. порча имущества? нет. драки с студентами? нет. нарушение субординации? да, но там не то чтобы что-то из ряда вон выходящее.
неизвестность сбивает с толку, но сатору пытается успокоить себя логически (по крайней мере сугуру поступил бы именно так) — его не исключат — слишком ценный ресурс.
он снимает очки, лениво трет переносицу и надевает их обратно. ноги не идут, может уйти, а потом сказать что заболел? или что похитили? сатору останавливается перед дверью в аудиторию, молча стоит некоторое время перед тем как войти, словно собираясь с мыслями. сердце? в норме, абсолютно. вот только внутри странная тяжесть, будто кто-то налил свинца в солнечное сплетение, кончики пальцев похолодели, выдавая волнение, которое он отказывается признавать.
сатору не стучится в дверь, он ее бесцеремонно открывает и делает уверенный шаг проходя в аудиторию, заведомо склонив голову, чтобы в очередной раз не приложиться лбом об дверной косяк.
масамичи нет. быть может до сих пор ходит по коридорам колледжа в поисках своего самого любимого и прилежного ученика? теперь это уже неважно. сатору чувствует как его тело мгновенно расслабляется, губы расплываются в нахальной улыбке — в той самой — наглой, опасной, дерзкой.
у окна, закинув ногу на ногу, и скучающе подпирая щеку ладонью сидит она. утахиме. выразительные карии глаза и вечно недовольная мордашка. по крайней мере в компании годжо. она все так же носит традиционный наряд мико, а ее темные волосы пахнут маслами и благовониями.
— ооо, не знал что у меня сегодня назначено свидание, — он ловит ее взгляд и тяжесть в груди пропадает: вместо нее азарт, жар, ликование. она — его опора, спасательный круг в море под названием «масамичи». неважно что он скажет, рядом с ней он сможет выдержать что угодно и даже пошутит в ответ, изворотливо и колко, как он умеет.
сатору проходит в аудиторию и занимает свободный стул: он садится напротив нее, развязно закидывая ногу на ногу и копирует ее же позу, точно так же подпирая щеку ладонью как и она. на его лице проскальзывает лукавая улыбка, пока преподавателя нет у них есть время поболтать.
— моя дорогая семпай, ты так напряжена, неужели боишься меня — первокурсника? — его голос звучит приторно и фальшиво, сатору чуть опускает голову, смотря на утахиме поверх очков, а после снимает их и кладет на стол: он изучает ее, буквально прожигая взглядом насквозь. ее проклятая энергия хаотично разливается по телу, реагируя на его голос; он видит это и его улыбка становится еще шире. он нагло тянет руку к папке, что лежит у нее на столе и забирает ее, как будто она его собственность.
— что здесь? любовные письма адресованные мне? — он открывает ее и нарочито роняет содержимое, бумаги и снимки разлетаются по полу, он поднимает на утахиме невинный взгляд (на который только способен) и опускается перед ней на колени; собирая документы он демонстративно и провокационно сминает их пальцами, зная что ей это не понравится.
Поделиться32026-06-15 14:53:30
- не смог быть вежливым, смог быть не живым
в классе было непривычно тихо. настолько, что почти слышно, как ветер роняет лепестки сакуры на подоконник. безумно красивая пора цветения, за которой наблюдает вся япония, и пора обновления.
утахиме сидит, закинув ногу на ногу, подпирая щеку ладонью и рассматривая пейзаж за окном, взглядом скользя по давно изученной территории токийского колледжа. двор, сад, лестницы и тропинки, по которым обычно спешат ученики. сейчас — ни души. только солнечный свет игриво проскальзывает сквозь кроны деревьев, дробясь на тысячи бликов. «зайчики» прыгают по столу, скользят по ее лицу, заставляя время от времени щуриться, ныряют в складки хакама, заставляя алую ткань, пропитанную благовониями из храма, вспыхивать багрянцем.
утахиме единственная в этом колледже, кто не носит стандартную форму. среди этих стен и строгих коридоров она кажется духом прошлого, сошедшей со страниц забытой легенды. и дело не в её капризе — техника утахиме слишком тесно связана с традициями, с древними песнопениями и ритуальными движениями. каждый элемент одежды имеет значение, каждая деталь работает на нее.
утахиме поправляет выбившуюся прядку — движение неосознанное, отточенное, почти ритуальное. тело помнит: каждое движение — заклинание. этому учили годами, с раннего детства. легкий взмах рукавом белоснежного хаори, когда ладонь ложится на парту — и переводит взгляд на дверь. масамичи ушел уже минут тридцать назад. попросил ее подождать, вручил папку со словами «изучи пока», а сам выскочил из кабинета так стремительно, будто вспомнил о чем-то жизненно важном. или о ком-то.
она перелистывает страницу. одну, вторую, третью — информация о проклятых предметах, разбросанных по окрестностям. предполагаемые места их нахождения, приметы, особенности, предостережения. типичное. скучное. привычное. ничего такого, с чем бы она не справилась.
утахиме успела изучить каждый лист и фото минимум трижды, мысленно проложила маршруты, прикинула, где придется применять технику, а где достаточно просто забрать предмет и уйти. где-то, возможно, придется успокаивать зарождающиеся проклятия, очищая и запечатывая места «захоронений» — это даже хорошо, она давно не практиковалась.
до слуха утахиме доносится чей-то смех со стороны улицы, но прежде чем она успевает проявить любопытство и выглянуть в окно, дверь распахивается без стука. ожидая возвращения масамичи, шаманка медленно переводит взгляд с окна на дверной проем — и внутренне замирает.
от охвативший ее досады, которая слишком отчетливо вырисовывается на её лице.
годжо сатору. собственной персоной.
он входит так, будто класс — его личная гостиная. шаг чеканный, уверенный. темные стекла очков, за которыми невозможно разглядеть ничего, кроме собственного отражения. форма сидит на нем с той идеальной небрежностью, которую невозможно скопировать — только родиться с ней, как он родился с «шестью глазами» и бесконечностью. и он здесь явно не по делу. он здесь, потому что ему скучно.
ее личное наказание.
ее крест.
ее семпайская (за что?) ноша.
утахиме не меняет позы. только бровь выразительно ползет вверх — ровно настолько, чтобы он понял: она не рада. совсем. абсолютно. категорически.
голос у сатору приторный, фальшивый. утахиме закатывает глаза — медленно, выразительно, с чувством собственного достоинства. так, как умеет это делать только она. навык, который она отточила до совершенства, выполняя тяжелую ношу «наставника» этой «катастрофы» из уважаемого клана годжо.
— я здесь жду масамичи. если тебе скучно, можешь пойти к шоко или сугуру. уверена, они найдут для тебя занятие.
утахиме решает не вступать в перепалку. решает действовать по принципу: игнорируй проблему и она исчезнет (как будто с годжо это хоть раз работало). он её не слушает. конечно, же не слушает. плюхается на стул напротив, садится так же, как она — закинув ногу на ногу, подпирая щеку ладонью. пародирует. улыбается.
мелкий самоуверенный гаденыш.
утахиме стискивает зубы. ее пальцы, спрятанные в складках рукава, выбивают раздраженную дробь по колену.
«семпай» — то самое «семпай», которым он должен называть ее всегда, но не называет никогда, сейчас звучит почти насмешливо. издевается. однозначно.
— решил вспомнить о манерах? видимо, даже ты поддаешься обучению.
она фыркает и поворачивает голову к окну, давая понять, что разговор окончен. не сдержалась. ответила. чем еще сильнее раззадорила этого нахального мальчишку. она знает это. она почти слышит, как он улыбается. эта улыбка материальна — она занимает пространство, вытесняет воздух. чувствует его взгляд. он давит в спину, тяжелый, почти осязаемый. утахиме знает — он смотрит поверх очков. так, как умеет только он — как будто видит не тело, а саму суть. и её проклятая энергия отзывается на этот взгляд невольно — хаотично, дергано. раздраженно.
утахиме сжимает ладонь в кулак под столом.
краем глаза она видит, как его рука тянется к столу. к папке.
— положи на место, — говорит она, не оборачиваясь.
но утахиме не успевает. его длинные пальцы смыкаются на картонной обложке, и папка перекочевывает на его колени. шаманка разворачивается, пытаясь выхватить ее из рук годжо, но он не слушается. раскрывает документы и заглядывает внутрь с видом человека, листающего меню.
— мир не крутится вокруг тебя. — в голосе утахиме проскальзывает усталость. спорить с ним бесполезно. — в этой папке рабочие документы, которые тебя не касаются. положи на место и иди по своим делам.
она вновь тянет руку, но сатору уже переворачивает папку, и содержимое веером разлетается по полу.
фотографии. бумаги. схемы. карта. все это сыплется на паркет с тихим шелестом. на мгновение в аудитории воцаряется тишина.
утахиме смотрит на разбросанные документы. на него. снова на документы. грудная клетка вздымается от глубокого, медленного вдоха.
— годжо. — голос тихий, спокойный. но невысказанного в нем гораздо больше. голос, не терпящий возражений. голос человека, который вот-вот потеряет терпение. очень, очень опасный.
он смотрит на нее невинным взглядом — на который вообще-то не способен, потому что в нем от природы нет ни капли невинности. и опускается на колени.
утахиме выдыхает.
потому что этот жест — опуститься перед ней — почти красивый. почти почтительный. если бы не изгиб его губ, если бы не то, как его пальцы собирают бумаги — сминают их, специально, провокационно.
но утахиме сдерживается. годжо сатору — как чертово проклятие, только «покорми» его своей энергией и он начнет поглощать все больше и больше. поэтому, она не делает замечание на этот раз. просто молча тянется вниз, к полу, чтобы забрать листы у него из рук. если она будет ждать, пока он соизволит их вернуть сам, это может затянуться навсегда.
она наклоняется вниз.
он тянется вверх.
миллиметры.
запах. первое, что регистрирует сознание — запах. от него пахнет так же, как в детстве — чем-то чистым, свежим и едва уловимо сладким. но теперь к этому примешивается что-то взрослое, мужское, от чего у утахиме невольно перехватывает дыхание.
второе — его глаза. она видит их — небесно-голубые, прозрачные, почти нереальные. в них отражается структура мира — и в этот момент в ней отражается она.
мир сжимается до размеров его зрачков. сердце пропускает удар.
а потом — тишина.
утахиме не отшатывается. не дергается. не меняет позы.
она замирает ровно на пару секунд — не больше. а затем, с величайшим спокойствием, на которое только способна, медленно выпрямляется. забирает у него из ослабшей хватки скомканные листы — спокойно, без резкости. поправляет рукав. одергивает хаори. на лице — ни тени смущения. ни тени растерянности.
— ты собрал не все, годжо, — ровно замечает она, кивнув на два листа, оставшихся на полу возле его колена. — давай их сюда тоже.
голос спокойный. словно ничего не произошло.
она не даст ему повода для новой шутки. в широком рукаве хаори ладонь слегка дрожит. утахиме прячет руку глубже, сжимает пальцы в кулак, проглатывает остатки смущения.
утахиме просто смотрит на него сверху вниз — прямая, собранная, безупречная — и терпеливо ждет, пока он соберет оставшиеся бумаги и вернет их туда, где им положено быть с самого начала.
— я жду, годжо. ты что, уснул?
Страница: 1