Мертвые не возвращаются — простая истина, с которой сталкивается каждый солдат: ничего не изменить, никого не вернуть.

Он много раз видел как угасает жизнь в чужих глазах, как с губ срывается последний вздох, и в такие моменты его грудь каждый раз наполняется свинцовой тяжестью — внутри тлеющая ярость, бессилие и бесформенная, вязкая пустота — она мгновенно пробирается под кожу, попадает в кровь и блуждает по венам пока осознание произошедшего не достигнет самого сердца, оседая где-то внутри мучительным чувством вины и горьким сожалением.

Скольких товарищей он еще потеряет? Скольких примет в себя земля?

Смерть — это всегда кровавый финал, трагичный и закономерный, это точка невозврата которую нужно принять, с которой нужно смириться. Крис Редфилд отвергает смирение, предпочитая раствориться в объятьях самого крепкого алкоголя, в жалкой, призрачной надежде что он сможет вытеснить навязчивые мысли и болезненные воспоминания. Забыться — значит стереть все подчистую, все что терзает его по ночам — хотя бы на какое-то время. Но стереть пирса из памяти он не смог. Каждый раз закрывая глаза он снова и снова оказывался в эвакуационном отсеке подводного комплекса нео-амбреллы, заранее зная что их там ждет. Он помнит все в мельчайших деталях: от собственного сорванного голоса до чужого взгляда полного решимости, помнит как вирус стремительно овладевал телом напарника, разлагая его плоть; кожа рвалась, сочилась кровью и пульсирующей биомассой, раненная рука превратилась в уродливый обрубок состоящий из кровеносных сосудов и рваных сухожилий; он помнит треск электричества и кажется, что никогда не сможет его забыть, как не сможет забыть и пирса, смерть которого навсегда останется в его сердце большой кровоточащей раной сотканной из горького раскаяния и немой скорби.

Крис никому не рассказывал о том дне, в официальном рапорте значилось: «лейтенант Пирс Ниванс погиб при исполнении, проявив мужество и героизм. Обстоятельства не подлежат разглашению». Всего два сухих предложения. Четко и без подробностей. Его даже похоронить нормально не смогли, пустой гроб — такой же пустой как и сам Крис — жалкая оболочка, лишенная содержимого. За долгие бесчисленные годы службы он возненавидел кладбища — со временем выкопанных могил стало больше, их численность постоянно растет и Крис не знает когда этот беспросветный ужас закончится и закончится ли вообще.

После смерти Пирса многое изменилось, внутри что-то сломалось — теперь это не просто место для скорби и печали, теперь — каждое захоронение — памятник его личному провалу, символ поражения и вины. Он ненавидит себя за то что он снова и снова подводит людей, которых должен был защищать; он ненавидит себя за то, что каждый раз остается жив.

Крупные капли дождя барабанят по черному зонту, отбивая размеренный глухой ритм. Крис стоит поодаль от свежераскопанной могилы за шеренгой своих бойцов; каждый из них пришел проститься. Его звали Дэниел — молодой, перспективный подрывник-новобранец — он подавал большие надежды, пробыл в команде шесть месяцев. Всего шесть месяцев.

Слова священника утопают в порывах ветра и шуме дождя, но даже так Крис не слушает, он смотрит на полированную до блеска крышку гроба, заваленную мокрыми цветами и видит вместо нее взрыв и стекло, летящее осколками. Крик оборвался слишком быстро, Дэниел закрыл собой гражданского. Условный, отточенный рефлекс. Хороший был парень.

Гроб медленно начали опускать, мать погибшего содрогаясь от рыданий опустилась на колени. Крис так и не решился подойти, вместо этого он первый покинул церемонию. Молодой оперативник из другого подразделения, которого не было на похоронах поджидал его у ворот. Он замер при виде Криса, но тут же вытянулся по стойке смирно, отдав честь. Парень из новой волны набора — чистая форма и взгляд не знающий потерь — его голос дрожит, а потому звучит неуверенно. Он протягивает Крису пакет с оттиском BSAA и штампом «засекречено».

Не успели они похоронить товарища, как их снова бросают в очередное пекло, Крис понимает — время слишком ценный ресурс, он вновь собирает отряд, точнее все что от него осталось.

Краткий инструктаж: координаты места, цели и задачи, приоритеты и взаимодействие в группе, Крис делает особый акцент на потенциальной угрозе, напоминая о рисках заражения. Пара приободряющих слов — он знает, им это нужно, а после высадка и распределение.

Отряд BSAA ALPHA вошел в комплекс два часа назад. Объект был заброшен после того как предыдущая команда разведки перестала выходить на связь. Официальная версия: утечка вируса, все сотрудники либо мертвы, либо подвержены заражению. Приоритетная задача: полная зачистка и уничтожение любых логов и образцов.

Лаборатории хуже кладбища — здесь смерть притворяется жизнью, становится стадией — промежуточным отчетом — пунктом в журнале наблюдений. В лабораториях нет места состраданию и человечности, нет места жалости, есть только запах формальдегида, пробирки, мониторы, а еще этот белый стерильный свет, от яркости которого болят глаза и тишина — такая густая, что закладывает уши. Операционные столы хранят свои секреты, как и стазис-капсулы, содержащие внутри себя пороки человеческого тщеславия и меркантильности. Истерзанные наукой тела — всего лишь пешки в чужой игре, инструмент обогащения корпораций.

Они начинают с северного крыла: кажется здесь была настоящая бойня — красные аварийные лампы мигают, сообщая об опасности, повсюду битое стекло и трупы подвергшиеся разложению. Удушливый запах гниющий плоти пропитывает тактическую экипировку, оседает в волосах. Крис с автоматом наизготовку идет по длинному коридору и сверяясь с планшетом, жестом приказывает бойцам перегруппироваться. Он толкает тяжелую металлическую дверь и заходит первым в центральный зал криогенной консервации. Повсюду талая вода, кровь и десятки зараженных исследователей. Свет фонариков вырывает из полумрака аварийного освещения груду искореженного оборудования, в полузатопленном помещении, на некогда белоснежных стенах смертельно-опасная биомасса распространяется паутиной алых сосудов и пульсирующих наростов, в воздухе пахнет озоном и горелой резиной.

Череда точных выстрелов — трупы небрежно падают в воду, поднимая всплески крови и слизи. Пока идет установка взрывчатки, Крис успевает подключиться к компьютеру и просмотреть записи с камер наблюдения. Его взгляд прикован к экрану — коридоры комплекса возвращают его в мрачные воспоминания того самого дня, мгновенно овладевая его разумом. Реальность покрывается трещинами и рассыпается словно битое стекло — он снова слышит глухой удар, треск костей и пронзительный крик, яркие вспышки электрических разрядов ослепляют. Он ничего не может сделать, он ничем не может помочь. Дыхание сбивается, в горле саднит, а сердце начинает биться сильнее. Его вовремя окликают, вырывая из цепких лап растущей тревоги.

— Здесь все готово, можно выдвигаться, — рация шипит помехами.

Осталось немного, но и немало. Восточное крыло оказалось не менее жутким и опасным — в зале для вскрытия — десятки металлических столов, часть из которых опрокинуты. Запах стоит специфический, чем-то напоминающий уксусную кислоту, в углах пластиковые мешки выстроенные в очередь на утилизацию — содержимое уничтожают в отдельной комнате: шесть огромных чанов с кислотой готовы к растворению «неудачных образцов». Именно здесь они и находят трупы разведотряда, истерзанные, зараженные, не подлежащие спасению. Стрелять по своим — всегда тяжело, но они обсудят это позже, подняв бокалы за каждого падшего бойца, если сами, конечно, выживут.

На очереди центр управления, в отличии от других помещений запах здесь не такой скверный — прогорклый кофе с примесью хлорки, кровь и кислый, едва уловимый запах страха. Дверь пришлось взрывать, из-за ошибки программы кодовый замок не поддавался разблокировке — внутри многочисленные тела в форме охраны и ученых, видимо заперлись чтобы дождаться окончания аварийной санитарной обработки, вот только резервный генератор почти сразу вышел из строя, а они, осознав что им не спастись — в отчаянье застрелились. Печальный исход.

Пока группа осматривает помещения и производит зачистку, Крис сверяет координаты и карту комплекса. Для успешного завершения операции им нужно спуститься на подземный этаж, который помечен как изолятор — заложив там взрывное устройство, они наконец смогут покинуть этот ад.

Лестница вниз напоминала спуск в преисподнюю, с каждым шагом воздух становился все плотнее и тяжелее. Подземный этаж значительно уступал размерами верхней части комплекса, а потому было принято решение разделиться. Двое пошли по центральному коридору, утопая в полумраке аварийных ламп под нестихающий вой сирены. Крис и еще один боец отправились на зачистку соседних помещений — они располагались в противоположном конце этажа.

Резкий шум рации эхом отразился от стен, крик, искаженный помехами заполнил коридор. Крис нахмурился, выхватывая рацию с пояса, он несколько раз обратился к членам отряда, но в ответ лишь шум и неразборчивый треск.

— Отряд Альфа, доложите обстановку! Что у вас происходит? — Крис с силой сжал пластиковый корпус передатчика, ответа не последовало — только помехи, — возвращаемся, быстро! — Он кивает солдату и они оба бегут вдоль коридора, сокрушая его пространство тяжелыми ударами армейских ботинок по бетону.

Он слышал крики, ему не показалось.

Крис ворвался в помещение откуда доносился шум; кровь пульсировала в висках, где-то глубоко в груди разливался леденящий холод, под самыми ребрами скреблась тревога, таился страх — страх обнаружить трупы сослуживцев. Он слышал собственное дыхание, хриплое и рваное, чувствовал как бешено бьется сердце в груди отдавая грубым, болезненным ритмом.

В тот миг когда луч фонарика вырвал из алого полумрака чужой силуэт, сердце Криса пропустило удар и он замер.

— Пирс..? — Едва различимый шепот срывается с подсохших губ.

Как это вообще возможно? Он жив? Он все это время был жив?

— Не стрелять! Опустите оружие! — Мгновенно скомандовал он, не в силах отвести взгляд от «погибшего» товарища. Бойцы застыли в нерешительности, один из них опускает ствол, двое других все еще целятся.

— Вы не слышали меня? — Прорычал Крис, поворачиваясь к одному из них, — я сказал опустить оружие. Солдаты медлят, но все же подчиняются.

— Пирс, это я — Крис. Крис Редфилд. Ты узнаешь меня? — Обращается он к бывшему напарнику, удерживающему заложника, — Прошу, отпусти парня.

— Пирс? Пирс Ниванс? Тот самый Пирс Ниванс что погиб два года назад? Это невозможно, капитан! Это имитация, быть может... это клон созданный на основе его днк? — Голос одного из бойцов звучит более чем убедительно, на лбу Пирса мгновенно отражаются три точки лазерного прицела. Крис смотрит на Пирса и не может поверить своим глазам. Он действительно жив.

— Нет. Это не имитация, и не клон. Опустите оружие — это приказ, — строгий, ровный тон заставляет бойцов подчиниться, хоть и не сразу. Они опускают винтовки.

— Пирс, отпусти его, — Крис делает пару осторожных шагов навстречу, медленно сокращая расстояние; он протягивает руку, — отдай мне пистолет и я обещаю — я выведу тебя из этого ада.

Это не сон. Не зрительная галлюцинация, вызванная алкогольным отравлением. Это реальность, к которой он не был готов; реальность, которая здесь и сейчас разрывает его душу и сердце на части, вырывая кусками фрагменты воспоминаний, которые все еще причиняют нестерпимую боль. Крис перед ним — потерянный, уязвимый, напуганный. Мир вокруг искажается, теряя былую форму, чувство тревоги пронзает сознание острой иглой. Губы подрагивают, слова застревают в горле, а грубый командный голос, некогда полный решительности срывается на беззвучие, будто кто-то перерезал связки.

Он — настоящий.

Холодный воздух подземного этажа пробирает до костей, нутро сводит болезненным спазмом, а пот проступает обильной, липкой испариной, собирается в крупные капли и небрежно стекает по лицу. Воздух становится тяжелым, плотным, в горле тугой удушливый ком, не позволяющий сделать глубокий вдох. Сердце бешено бьется в груди, словно испуганная птица; кажется, что оно вот-вот проломит ребра, разорвет кожу и выпрыгнет наружу уродливым кровавым сгустком.

Он — живой.

Глаза горят, будто в них насыпали песка; что-то горячее стекает по щеке — не кровь, не пот, безмолвная слеза застревает в уголке губ: горькая, одинокая, бессильная, следом за ней еще одна и еще. Тихий всхлип, пронзает повисшую тишину словно выстрел.

Двенадцать лет Крис винил себя: пил, дрался, сгорал на работе в поисках собственной смерти — только чтобы не думать. А он — все это время был здесь. Был жив.

За спиной тишина — бойцы позади замерли, не решаясь заговорить; они никогда еще не видели Криса таким разбитым и сломленным. Он вытирает лицо рукавом, смахивая пот, слезы и грязь, грубая ткань экипировки царапает кожу, и эта боль словно отрезвляет, возвращая в реальность.

Парень, находившийся все это время в захвате, с грохотом падает на колени, когда его отпускают; он хватается за горло, делая глубокий вдох и кашляя, отползает к остальным, скрываясь в полумраке. Крис делает еще один шаг на встречу: медленный, осторожный, будто подходит к раненному зверю; он аккуратно берет из его рук пистолет и бросает на пол, глухой удар оружия об бетонный пол позволяет отряду вздохнуть с облегчением.

Он сокращает расстояние, позволяя себе подойти еще ближе, останавливаясь почти вплотную. Слишком близко. Хватает Пирса за затылок, прижимаясь к его лбу своим, ладонью касается щеки, погружая пальцы в кожу. Настоящий: не сон, не мираж, не призрак. Под кожей горячая живая плоть. Крис всматривается в его глаза и до сих пор не верит в происходящее. Он отчетливо помнит, как вирус изуродовал его тело, как превратил его лицо в пульсирующую, рваную биомассу — но сейчас ничего этого нет — его кожа, хоть и изуродована глубокими рубцами — не сочится гнилью и не кровоточит. Он вглядывается в его лицо, цепляясь за любые детали — шрамы, родинки.

Пауза. Такая долгая, что можно сосчитать удары двух сердец — одно сбивчивое, с надрывом, другое редкое и спокойное. Крис прижимается лбом сильнее, неосознанно давит, будто боится, что если ослабит хватку, то Пирс снова исчезнет, как исчезал много раз в его снах — растворится в этом проклятом месте подобно сигаретному дыму.

— Я не знаю, что они с тобой сделали, но они пожалеют об этом, можешь не сомневаться, — его губы дрогнут в тихом обжигающем шепоте, который может расслышать только Пирс: — теперь все будет хорошо.

Все что было после — череда обрывочных воспоминаний на фоне сильного эмоционального потрясения. Он помнит щелчок наручников, которые сковали руки Пирса для мнимой безопасности отряда, помнит назойливые голоса бойцов, пропитанные сомнениями и настороженностью.

[indent]Полная зачистка.

[indent]  [indent] Нарушение протокола безопасности.

[indent]  [indent]  [indent]  [indent]  [indent]  [indent] Трибунал.

Он помнит, как они пробирались наружу: длинный коридор, стены из некрашеного бетона, местами покрытые черной плесенью и кровью, полумрак, тяжелые шаги и сбивчивое дыхание. Он помнит, как кружилась голова от едких запахов, как мелькали этажи и двери. Многой дверей. Тяжелые, герметичные, за которыми либо кромешная тьма, либо свет — холодный, стерильный, безжизненный.

А еще он помнит взрыв, который стер с лица земли очередной лабораторный комплекс, не оставив на его месте ничего кроме глубокой воронки с острыми краями раскуроченного бетона и торчащей во все стороны арматуры, так похожей на ребра гигантского чудовища.

Когда они оказались в безопасности уже порядком стемнело. Вокруг густая, бархатная тьма — звезды на небе кажутся небрежно разбросанными осколками битого стекла; луна прячется за рваными облаками, а холодный ветер пробирает до дрожи, гоняя запах прелой листвы и гари. Комплекс позади все еще гудит — содрогается в предсмертной агонии, но звуки эти далекие, приглушенные — под толщей земли и бетона. Где-то глубоко внизу ломаются перекрытия, горят чужие амбиции, многолетние исследования, гранты, контракты, обещания. Огонь не разбирает что ценно, а что нет — он жадно поглощает все — хирургические столы, протоколы, тела. Пламя вылизывает разрушенные стены и чужие надежды — каждый лист, каждая запись — это чья-то сломанная жизнь. Маслянистый дым поднимается вверх густым, плотным столбом, ветер разносит пепел, частицы которого могут быть чьим-то воспоминанием, чьим-то именем, чьим-то последним вздохом, запертым в бетонных стенах.

Крис останавливается, всматриваясь вдаль, стирает сажу и грязь с лица. Пирс преграждает дорогу.

Его голос выдергивает Криса из водоворота обрывочных мыслей; так странно слышать его сейчас — спустя двенадцать лет. Крис протягивает руку, касается его плеча, крепко сжимая.

— Пойдем, — он кивает в сторону развернутого лагеря, уводя Пирса в свой шатер, перед этим бросая пару сухих указаний своему отряду. Утром за ними прибудет вертолет, они должны быть готовы.

Крис пропускает Пирса вперед, заходит следом и закрывает проход; резкий звук молнии наполняет пространство. В своем докладе о выполнении задания он умолчал о том, что Пирс Ниванс найден живым. Он знает — его люди его не предадут — они сохранят это в тайне.

По правде говоря, он не знает с чего начать, но теперь, когда они остались наедине вдали от посторонних глаз все, кажется, куда проще. Крис подходит ближе, некоторое время просто молча стоит, рассматривая глубокие шрамы. Пирс, за эти двенадцать лет ничуть не изменился, даже не постарел. Это так странно.

Крис грубо хватает его с силой прижимая к себе; он обнимает его, чувствует его тепло. Он закрывает глаза, жмурится, подавляя нахлынувшие эмоции, не в силах выдавить из себя ни слова.

Ему требуется некоторое время чтобы прийти в себя, чтобы осознать, что все происходящее — правда.

— Ты действительно ничего не помнишь? — Не выпуская Пирса из объятий спрашивает Крис: — ты спас мне жизнь, ценой собственной, а я.., — Крис осекается, слова даются ему тяжело — ком горечи слишком большой чтобы его просто взять и проглотить. Он отстраняется, запускает руку во внутренний карман бронежилета, выуживая из него окровавленную нашивку BSAA и вкладывая ее в руку Пирса, — все эти годы хранил память о тебе. Это все что у меня осталось с того самого дня, я содрал ее с тебя в тот самый момент, когда ты швырнул меня эвакуационную капсулу. Я думал ты мертв, взрыв уничтожил подводную лабораторию Нео-Амбреллы. Как? Как ты смог выжить?

Крис запускает руки в волосы, с силой сжимает кожу головы; он отворачивается от Пирса, медленно проходя в противоположную сторону шатра, устало трет лицо, размазывая по нему пот, грязь, копоть и вновь проступившие слезы.

— Я подвел тебя, я так тебя подвел, — повторяет Крис, пытаясь справиться с щемящей болью в груди. Он спешно подходит к столу, открывает большую сумку с вещами. Пальцы нащупывают холодную гладкую поверхность старой армейской фляжки. Он откручивает колпачок, и виски обжигает горло. Первый глоток, второй, за ним сразу третий. Крис опускает голову, трет переносицу.

— Сколько раз я находил тебя в своих мыслях, сколько раз искал в каждом темном углу, в каждом гулком коридоре; в чужих силуэтах и лицах — искал твои глаза, надеялся еще хоть раз услышать твой голос. Двенадцать долгих лет сожалений, скорби, вины и ночных кошмаров, в которых ты таешь каждый раз, стоит мне лишь протянуть руку.

Крис поворачивается, упираясь бедрами в стол, раскачивает содержимое фляжки.

— И вот теперь ты жив. Ты снова здесь. Со мной. Ты правда думаешь, что я отдам тебя им? Нет, Пирс, я верну тебя домой. К твоей матери, что пролила столько слез над твоей пустой могилой, — Крис запускает руку в сумку, сгребает чистую одежду и протягивает ее Пирсу, — тебе нужно переодеться, поесть и отдохнуть.