— иМя. НаЗоВи сВоЁ ИмЯ.

Этот голос… женский, слишком громкий, пустой и совершенно лишенный эмоций, вонзается в мое разрозненное сознание, точно игла. Я не понимаю ни слова, но он упрямо звенит в моей голове и разносится эхом внутри черепной коробки. Мне хочется закричать, чтобы заставить его замолчать или... или свернуть его источнуку шею.

— дАвАй. Я ЗнАю, Ты сЛыШиШь мЕнЯ.

И я все же кричу. Не осознавая себя и не отдавая отчета в поступках, я дергаюсь на холодном секционном столе. Я стискиваю зубы до скрипа и отчаянно вырываю стальные крепления на прочной столешнице, но те не поддаются. Мышцы моих рук сводит судорогой, по нервам будто проходится ток. Крепления впиваются в кожу, и я впервые за долгое время чувствую боль. Резкая, ясная и настоящая, она разрезает окутавший мое сознание туман, но тело все так же не слушается меня. Оно тяжелое, точно налито свинцом, и в то же время какое-то странно легкое. Я не чувствую рук, ноги не отвечают командам, а моя испещренная свежими шрамами грудная клетка дергается с рваными перебоями. Я словно учусь дышать заново.

— нЕт, НеМеЗиС прижился, всё в ноРмЕ. Он поСтЕпенно его стабилизирует.

Внезапно ударивший в глаза свет буквально прожигает меня насквозь. Он то появляется, болезненно застилая привычную темноту, то вновь исчезает, но я постепенно начинаю вспоминать, какого это — видеть. Мои веки дрожат, как чужие, а мир вокруг собирается медленно и кусками, как разбитое зеркало. Он белый. Холодный. Пустой. В его расплывчатых очертаниях я вижу только нависшие надо мной силуэты и чувствую запах: металл, антисептик и что-то сладковато-гнилое, въевшееся глубоко мне под кожу. Туда, где когда-то давно было живое.

— Правый глаз атрофия, в левом реакция есть. Имя. НАЗОВИ_СВОЁ_ИМЯ..

Я понимаю ее. Я пытаюсь что-то сказать, но горло сжимается, и изо рта вырывается только хрип, сухой, надломленный и больше похожий на рык, чем на слово. В моем сознании просыпается хаос. Вода. Темнота. Выстрелы. Крик. От этих осколков воспоминаний мне хочется в панике отшатнуться, как вдруг я слышу его. Еще один голос. Другой. Мужской. Грубый и до боли знакомый, он заставляет меня сорваться на вдохе и, захлебываясь воздухом, вынырнуть с глубины, где нет места живому.
— … П… Пирс, — я открываю рот медленно, а слова даются с трудом, но я продолжаю, даже несмотря на окутавшую меня пустоту, которая неустанно тянет назад. — Пирс… Ниванс.

Открыв глаза, будто и вовсе не спал, Пирс, не моргая, уставился перед собой. Сколько он уже находился в этой ненавистной ему коробчонке без окон? В камере изолятора с ровными, без единого шва, белыми стенами и стеклянной панелью, чья неприступная дверь открывалась все реже.

Три года?

Десять?

Проживая день сурка раз за разом, он давно сбился со счета и оставил попытки вырваться на свободу. Он не знал, по какой причине был заперт в этих стенах. Не знал, частью чего были эти самые стены. Не знал, что происходит снаружи, и даже того, как он выглядел. Он никогда не покидал этого места, видел странные сны, а его единственным собеседником был голосовой модуль — вмонтированный в стену динамик с искусственным интеллектом, что помогал не сойти с ума в одиночестве. Конечно, порой Нивансу удавалось поговорить и с живыми людьми. С персоналом лаборатории. Например, с угрюмым лысым здоровяком по имени Бобби. Этот неразговорчивый детина приходил в изолятор три раза в день, чтобы протолкнуть на раздачу поднос с отвратительной пресной дрянью, гордо именуемой здесь едой. Пирс охотно с ним разговаривал, засыпая вопросами о погоде снаружи, о пристрастиях в музыке или о первой и, вероятно, единственной прочитанной здоровяком книге, но энтузиазма заключенного Бобби не разделял. Он картаво и без особой изобретательности огрызался в ответ, но даже это было несравнимо лучше, чем оставаться наедине с собой.

Пирс медленно вдохнул полной грудью, и его легкие тотчас отозвались болью. Привычной, как старый шрам, который никогда не заживет до конца, ведь его тело больше не было тем, каким было когда-то. Теперь он ежесекундно чувствовал под своей кожей что-то чужое. Что-то, что лишь временно засыпало, но никуда не исчезало бесследно.

Стараясь не думать об этом, он вновь сомкнул веки, по привычке прислушиваясь к себе. К тому, что осталось. Когда мутация отступила и разум, наконец, вынырнул из той бесконечной, разъедающей темноты, у Пирса осталось лишь имя. Сухое и оторванное от всего остального, как бирка на мертвом теле. Но со временем он вспоминал больше.

Первыми стали воспоминания о детстве.

Теплый свет, пробивающийся сквозь жалюзи. Скрип половиц под босыми ногами. Запах кофе и тостов. Он помнил, как еще совсем маленьким стоял возле ведущей на второй этаж лестницы и смотрел на отца. На его высокий, широкоплечий силуэт, что поправлял обмундирование на фоне окна. Руки уверенные, движения четкие. Ничего лишнего. Тогда Пирс не понимал предназначения формы, но знал, что так правильно и что однажды он тоже будет ее носить. А затем в его памяти проступал женский голос. Мягкий и тихий. Он не мог вспомнить слов, но узнавал в нем материнскую интонацию и то тепло, которое окутывало, вселяло спокойствие и не требовало взамен ничего.

Были и другие фрагменты из прошлого.

Иногда, в редкие моменты, когда контроль ослабевал и нечто под кожей начинало шевелиться сильнее обычного, в голове Ниванса вспыхивали размытые, беспокойные образы. Резкие и живые, они не могли быть его фантазией. В них была вода и темнота, запах гнили и пороха. Суета, страх, отчаяние и тот самый голос, чье дрожащее от волнения: «stay with me» заставило Пирса когда-то назвать свое имя на секционном столе.

Однако весь этот калейдоскоп разрозненных образов, обрывков фраз и ощущений был хоть и бесценен, но скуп. Он тянулся из прошлого тонкими, едва ощутимыми нитями, за которые невозможно было держаться, и не так давно Нивансу неожиданно принесли тонкую папку. Это произошло без каких-либо объяснений и предупреждений. Со странным злорадством на своей тухлой физиономии, здоровяк Бобби просто просунул ее на раздачу взамен ужина и молча ушел.

В той папке оказалось досье.

Сухие строки: имя, место рождения, даты, семья, медицинская карта и военная служба. Факты без эмоций и без контекста, как будто речь шла вовсе не о человеке, а о предмете, но даже это цепляло что-то внутри. Читая, Пирс начинал вспоминать больше. Дом. Школу. Подготовку. Спецназ. Жесткие тренировки, доведенные до автоматизма движения, и тот самый выстрел, когда отдача перестает быть ударом и становится продолжением руки. Но на спецназе досье обрывалось. В нем не было ни слова о том, что было с Нивансом после службы. Лишь краткое обозначение «травма», словно он ее не пережил, а это точно было не так.

Не прошло и сорока минут с пробуждения Пирса, как воздух неожиданно дрогнул, а тишину камеры разрезал резкий сигнал тревоги. За считаные секунды стерильное белое освещение сменилось красным, где-то за пределами изолятора протяжно заревела сирена, и он рывком поднялся с кровати.
— Какого…
Он едва успел заметить магнитный замок на двери, как тот замигал и погас, а следом и все помещение провалилось во мрак, на краткий миг погружаясь в глухую, давящую тишину. Но это затишье продлилось не больше секунды. Как только лаборатория обесточилась, до слуха Ниванса донеслись звуки, которые он не мог спутать ни с чем. Выстрелы. Короткие очереди и одиночные — они гремели где-то за стенами изолятора, а значит, оставаться в камере больше не было безопасно.

Переступить порог своего многолетнего заточения оказалось довольно странно. Это ощущалось неправильным и почти нереальным, но Пирс не замешкался. Помня расположение изолятора, даже в темноте он безошибочно пересек коридор и уже почти достиг двери, когда услышал за ней стремительно приближающиеся шаги.
— Черт! — беззвучно выругавшись, он быстро сместился за нагромождение инвентаря, прижался к стене и замер, замедляя дыхание как раз в тот момент, когда дверь распахнулась и в помещение вошли двое. Лучи их подствольных фонарей прорезали мрак узкими конусами света. Первый держал винтовку, двигался четко и собранно, а второй с пистолетом шел следом и прикрывал. Осветив пустые камеры, они явно не ожидали сопротивления, но стоило им сделать несколько шагов вглубь изолятора, как Пирс сделал рывок на сближение.

Он двигался чересчур быстро для человека, проведшего годы в клетке.

Луч одного из фонарей дернулся и заметался по стенам, когда Ниванс перехватил руку идущего позади бойца и с хрустом вывернул ее, лишая возможности удержать оружие. Пистолет оказался у него в распоряжении почти моментально. Воспользовавшись последующей заминкой, он одним движением прижал обезоруженного солдата к себе, зафиксировал его как живой щит и упер холодный ствол точно в висок, после чего развернулся, держа в поле зрения дверь.
— Винтовку на пол. Живо! Я повторять дважды не буду.
Луч фонаря от той самой винтовки скользнул по его лицу, выхватывая из темноты черты и нерешительно замирая.

Солдаты боялись его, и Ниванс сразу уловил это. Он ощутил эту резкую, почти осязаемую перемену, когда их страх вдруг обрел форму, звук, запах и даже температуру. Он слышал, как их сердцебиение сбивается, ускоряется и частой дробью стучит в висках, пока его собственный пульс раздавался на фоне спокойно и ровно, как метроном. Он чувствовал горький запах их страха, вплетенный в пот, мускус и адреналин. И на все это нечто внутри него отзывалось, побуждая до хрипа сдавить предплечьем горло заложника.

— Отпусти его! — взгляд второго бойца скользнул по лицу Пирса и задержался на том чуть дольше, чем следовало. Прежде он уже где-то видел его, вот только никак не мог вспомнить где. Это пугало сильнее, чем сама ситуация, и хотя ствол его винтовки был все еще направлен в сторону Ниванса, теперь в этом жесте не было прежней уверенности. Его палец на спуске едва заметно дрожал.
— Или что? — словно пробиваясь сквозь что-то вязкое изнутри, голос Пирса прозвучал ниже, чем ожидалось. Поглощенный шквалом собственных ощущений, он даже и не заметил, как правый уголок его губ дернулся в спазме и медленно пополз вверх. Из-за стиснутых челюстей это подобие снисходительной полуулыбки сейчас больше напоминало оскал.
— Пусти его, я сказал! — на этот раз голос бойца сорвался вверх, стал резче и громче. Он был почти на грани паники, и в этом надломе отчетливо слышалось, что он больше не контролирует ситуацию, а лишь цепляется за нее. В то время как Пирс уже полностью сформировал последовательность своих будущих действий. Сейчас он оттолкнет заложника от себя в направлении его напарника, на мгновение свяжет их в неуклюжий узел, а сам быстро сорвется в сторону. Он растворится в темноте незнакомого чужакам помещения, где его движения будут быстрее взгляда, и уже оттуда, с короткой дистанции, выпустит пару выверенных выстрелов точно в головы этих кретинов.

Чисто.
Быстро.
Без лишнего шума.

Но стоило только начать смещать вес для маневра, как Ниванс внезапно уловил новый звук — шаги за треклятой, ведущей к изолятору дверью. Торопливые и четко отдающиеся в коридоре, они приближались слишком быстро, чтобы оказаться случайностью, и их источником был не один человек. Двое. Возможно, больше. Звук шел уверенно, без попыток себя утаить, и это означало одно: подкрепление было уже на подходе.

Дверь распахнулась с глухим ударом, и новые лучи фонарей тотчас ворвались в изолятор. Несколько фигур в черной форме быстро заполнили проход и рассредоточились, двигаясь настолько жестко и слаженно, что Ниванс рефлекторно попятился. Ослепленный потоком света в глаза, он утягивал заложника за собой, пока рой красных точек плясал по его горлу и лбу.

Он все еще слышал чужое сердцебиение и хладнокровно просчитывал свои действия, но когда прозвучал его голос, ситуация в корне переменилась.

Сердце Пирса буквально споткнулось. Потеряв свою холодную, выверенную монотонность, теперь оно металось в груди беспорядочно и тревожно, словно голос этого незнакомца коснулся вовсе не слуха, а чего-то значительно глубже. Чего-то, что долгие годы было спрятано под слоями забвения, но теперь вновь пыталось дать о себе знать, порождая в сознании хаос из образов, фраз и ощущений. В них снова была вода и темнота. Гул в ушах, боль и чьи-то прикосновения. Крик и этот голос — близкий, громкий, отчаянный.

Утопая в обрывках этих воспоминаний, Ниванс совершенно не осознавал, что происходило вокруг него здесь и сейчас. Он не замечал, как тот самый солдат, в чьем взгляде еще минуты назад мелькала тень узнавания, медленно опустил винтовку. Не видел, как новоприбывшие продолжают держать его на прицеле, а их красные точки напряженно дрожат у него на лице. Он откликнулся только на голос, что так привычно обратился к нему, а после представился сам.
— Крис? — растерянно переспросив, Пирс невольно ослабил хватку на горле заложника. Он хотел зацепиться за это имя и вытянуть его из того мрака, из которого когда-то вытащил свое собственное, но вместо четкого образа пришли только чувства. Тяжелые и упрямые. Это было доверие, а следом — что-то еще. Что-то куда более сложное и глубокое, что заставило его неосознанно поднять палец с курка.
— Я не... — не договорив, он осекся, будучи перебит словами одного из солдат, и смысл сказанного тем не укладывался в его голове.

«Двенадцать лет»

Пирс попытался примерить на себя эту цифру. На свои воспоминания и на ту обрывочную, искалеченную ленту прошлого, что у него была. Детство. Дом. Отец. Мать. Армия. Спецназ и ранение. Пустота. Темная, вязкая пропасть, из которой ему помогли выбраться, но теперь этот солдат утверждал, что из той пропасти не было выхода. Что это конец. Он погиб и давно. Но тогда кто сейчас стоит здесь?

«Имитация. Клон»

Мысль о том, что он может быть не собой, а лишь чьей-то копией, сильно задела Пирса. Она прошла по нему изнутри, оставляя после себя холодную пустоту, и он медленно поднял взгляд, скользя им по силуэтам, по оружию и по людям, которые смотрели на него, как на нечто чуждое, опасное и ненастоящее. Так смотрели на него все, кроме того, кто назвал себя Крисом. А стоило ему снова заговорить и подступить ближе, позволяя рассмотреть очертания своего лица, как Ниванс сменил стойку и подчинился. Поддаваясь из ниоткуда взявшемуся доверию, он беспрекословно отпустил заложника, поставил пистолет на предохранитель и протянул его Редфилду, после подняв обе ладони в знак полной капитуляции.
— Вам лучше надеть на меня наручники. Так всем будет спокойнее.

В голове были сотни вопросов, но Пирс больше ни слова не произнес. Позволяя одному из солдат завести свои руки за спину и предусмотрительно окольцевать запястья наручниками, он смирно пошел под конвоем к выходу из лаборатории. На пути им встречались странные твари, в нос бил запах медикаментов и гнили, но он не обращал на это внимания. Все, что его сейчас занимало, — это Крис Рэдфилд. Он прислушивался к словам и приказам того, ловил его взгляд и старался тщательно разглядеть при любом мало-мальском источнике света. Его тянуло к нему, но он никак не мог понять почему.

Когда солдаты вывели его наружу, Пирс внезапно остановился, словно уперся в невидимую стену. Воздух здесь оказался другим. Он не был мертвым и выхолощенным, как в камере, не резал горло стерильной сухостью и не пах металлом. Он был живым. В нем было столько всего: сырость земли, легкая горечь выхлопных газов, запах пыли, бензина, растительности и нагретого за день асфальта. Все это заключенный знал прежде, но теперь совершенно не узнавал. Холодный ветер касался кожи его лица, скользил по шее, путался в волосах, и даже от этого простого прикосновения по его телу пробегала заметная дрожь.
— Вы своего рода зачистка, да? — заговорив, он решительно шагнул в сторону и преградил путь Крису, подняв на него взгляд. Теперь, в свете фар, черты его лица были отчетливо различимы, и это только усиливало странное, тянущее изнутри чувство, от которого сердце сжималось в груди. Пирс смотрел прямо, не отводя глаз, будто пытался вычитать ответ не в словах, а в самом выражении чужого лица, и голос его прозвучал глухо, с надломом, которого он сам от себя не ожидал:
— Прежде чем меня заточат в новом аду, я хочу знать откуда ты знаешь меня и что случилось со мной? Я действительно должен быть сейчас мертв?

После прикосновений мужчины, назвавшего себя Крисом, внутри Пирса действительно что-то сместилось со своего места. Будто долгие годы державшаяся под давлением плита наконец дала трещину, и теперь сквозь нее медленно поднималось наружу нечто слишком горячее и живое, чтобы это можно было загнать обратно во мрак.

И именно поэтому он молчал.

Шел рядом с вооруженными людьми по коридорам умершего комплекса, слышал отрывистые переговоры по рациям, лязг экипировки и тяжелые шаги армейских ботинок по бетону, но все это оставалось где-то на периферии сознания. Он почти не замечал, как ранее пойманный им боец нервно косился в его сторону всякий раз, когда фонари выхватывали из темноты шрамы на правой половине его лица и шеи. Он даже не обратил внимания на труп Бобби, развалившийся у стены в луже подсохшей крови, хотя и узнал его сразу. Широкие плечи. Бритый затылок. Тяжелая связка ключей на поясе. Правый глаз здоровяка вывалился из глазницы и теперь бессмысленно смотрел куда-то в сторону, а из полуоткрытого рта торчал распухший язык. Столько лет этот человек был частью однообразного существования Ниванса. Приносил еду, огрызался на вопросы и раздраженно хлопал раздаточным люком. Иногда матерился себе под нос, думая, что заключенный его не слышит. А теперь от него осталась только мертвая оболочка.

Пирс перешагнул тело машинально, даже не замедлив шага, ведь все его внимание сейчас снова и снова возвращалось к одному-единственному моменту. К тому, как Редфилд прижал его к себе в изоляторе. Как бережно коснулся его лица, а он совершенно этого не испугался. Хотя должен был, ибо в лаборатории к нему прикасались иначе. Холодно и функционально. Как к неживому объекту. Руки в латексных перчатках фиксировали его на столе, удерживали во время приступов и вводили иглы под кожу. Даже когда ему возвращали разум, в этом не было ни капли заботы. Только контроль. А здесь… Он до сих пор чувствовал ладонь Криса у себя на затылке, и от этого становилось трудно дышать. Он вообще не понимал, что с ним происходило. Чувства возвращались раньше памяти, и это было хуже всего. Каждый последующий взгляд Редфилда, каждый его жест отзывался внутри чем-то неосязаемым, но мучительно знакомым. Инстинктами, которые невозможно подделать или внушить искусственно.

Когда с запястий сняли наручники, а позади глухо и тяжело прогремел взрыв, Пирс даже не обернулся. Земля под его ногами содрогнулась и задрожала, где-то вдали вверх поднялся столб огня и бетонной пыли, но он лишь медленно моргнул, наблюдая, как отблески далекого пламени скользят по лицам солдат. Там осталась вся его жизнь или то, что ею считалось. Он должен был хоть что-то почувствовать: облегчение, страх или злость. Но внутри было только странное оцепенение, а все мысли упорно возвращались вновь к Крису.

Ниванс шел следом за ним через лагерь и невольно ловил взглядом каждое движение. Он узнавал походку и то, как мужчина держал оружие, раньше, чем успевал осознать это. Ему было слишком знакомо, как коротко тот оборачивался через плечо, проверяя, идет ли спутник за ним, и в голове с новой силой запестрела рябь из обрывков воспоминаний.

Перед глазами на короткое мгновение вспыхнула чужая кухня. Полумрак квартиры. Теплый ветер, шевелящий занавески, и притихший за окнами спящий город. Пирс тогда сидел на кухонной стойке в одной только футболке Криса, пока сам Редфилд стоял между его коленями и что-то тихо шептал, уткнувшись лицом ему в шею.

Это воспоминание ударило столь неожиданно ясно, что Ниванс резко остановился посреди шага перед самым шатром, чувствуя, как внутри поднимается что-то тяжелое и давно позабытое, а потому столь пугающее. Не пустота, к которой он привык за годы длительной изоляции, а что-то другое. Странная смесь нужды, тоски и привязанности к, казалось бы, незнакомому ему человеку. И сейчас это настолько сбивало с толку, что, оказавшись в теплом свете шатра, он сразу заострил свое внимание на чем угодно, только бы не на Крисе.

Внутри уединенных брезентовых стен все еще гулял холод ночного воздуха, принесенный снаружи вместе с запахом гари, мокрой земли и дыма от догорающего комплекса. Генераторы снаружи гудели ровно и низко, а где-то дальше слышались приглушенные голоса солдат и металлический звон снаряжения. Эти звуки казались непривычно живыми после многолетней тишины изолятора, но Пирс не задержал на них внимания. Стараясь вернуть мыслям хоть какое-то подобие порядка, он медленно выдохнул через нос и отошел к раскладному столу, машинально скользнув взглядом по разбросанному там снаряжению. Однако это не помогло. Нож. Рация. Разобранная винтовка. Планшет с картой комплекса и пепельница с искривленными ростками окурков. Все это вновь показалось настолько знакомым, что в какой-то момент он сам развернулся навстречу Редфилду и захотел ему что-то сказать. Но не успел.

Когда Крис рывком притянул его к себе и обнял, тело моментально отреагировало. Плечи непроизвольно напряглись под чужими руками, мышцы свело короткой судорогой, и весь организм вмиг приготовился к боли или удержанию. К тому, что стало привычным за последние годы. Но вместо этого внезапно пришло тепло.

Живое и настоящее.

Пирс застыл в его объятиях, чувствуя, как тяжелая тактическая экипировка упирается ему в грудь, а ткань чужой формы пахнет гарью, дождем и порохом, но под всем этим был еще один запах. Он не принадлежал подземному комплексу, не относился к настоящему моменту и не имел ничего общего с двенадцатью годами темноты. Этот запах был из другой жизни. Из той, которую когда-то украли, но он осел где-то глубоко в памяти раньше, чем та успела окончательно разрушиться, и пальцы Ниванса медленно дрогнули. Он вспомнил, как эти объятия удерживали его после кошмаров, когда сон и реальность смешивались в одну кровавую кашу после первых операций. Вспомнил ощущение ладони на пояснице, когда Крис молча проходил мимо на базе, будто случайно касаясь его среди чужих взглядов. Вспомнил тепло и тяжесть его тела в постели, жар ладони на внутренней стороне бедра и грубые пальцы, переплетенные с его собственными где-то в темноте их квартиры, пока за окном шумел ночной город.

Опустив плечи и позволив себе расслабиться, он уперся лбом в плечо Криса и несколько секунд просто стоял так, пытаясь справиться с накатившим шумом в собственной голове, на фоне которого воспоминания начинали накатывать одно за другим:

Первое сближение…
После бессонных ночей я уснул сидя в вертушке, а стоит мне открыть глаза после встряски, как я с ужасом осознаю, что лежу головой на плече Криса. Я с замиранием жду, что тот отстранится, но он продолжает невозмутимо листать отчет и даже придерживает меня свободной рукой.

Начало совместной жизни…
После трех суток без сна Крис уснул на диване прямо в одежде. Я аккуратно пытаюсь прилечь рядом, чтобы не разбудить его, еще не зная о том, что вскоре во сне скачусь с края дивана и разбужу нас обоих.

Его смех…
Финн говорит, что Крис вообще не умеет смеяться. Я согласно киваю, подначиваю, но знаю, что это не так. Со мной Крис позволял себе смех. Редко и тихо, но искренне, и я очень дорожу каждым из этих моментов.

Ниванс резко втянул воздух, ощутив, как его грудная клетка болезненно сжалась, а пальцы машинально скомкали влажную ткань на спине Редфилда. Теперь он понимал, почему этот голос вытащил его из непроглядного мрака быстрее любых препаратов и сторонних приказов. Не потому, что Крис был командиром, а потому, что Пирс подсознательно помнил, как ждал когда-то его шагов. Как засыпал рядом с ним. Как научился различать его настроение по одному только молчанию и как однажды ночью лежал без сна, слушал его размеренное дыхание и вдруг осознал, что готов отдать за этого человека все, что у него есть. Включая жизнь.

— Нет, я… — запнувшись и не сразу найдясь с ответом, он растерянно посмотрел Крису в лицо, когда тот чуть отстранился и запустил руку куда-то под бронежилет. Свет лампы дрожал, выхватывая глубокие тени под его глазами, седину у висков и морщины, которых Пирс раньше не видел. Двенадцать лет. Эта цифра все еще казалась чем-то невозможным и совершенно неправильным, а потому он так и смотрел на мужчину, не решаясь сказать или сделать хоть что-то, пока в его ладони не оказалась старая нашивка BSAA. Круглый клочок ткани, жесткий и шероховатый от крови. Его крови. И, проведя по эмблеме большим пальцем, Пирс вдруг ощутил странный толчок где-то под ребрами. Перед глазами на короткое мгновение вспыхнуло аварийное освещение подводного комплекса, мутная вода под ногами и рука, вцепившаяся в его плечо так крепко, словно удерживала не тело, а саму жизнь.

— Ты не подвел меня, Крис, — слова прозвучали тише, чем он рассчитывал, и все же в тесном пространстве шатра они осели тяжело, почти осязаемо. Он продолжал держать в ладони нашивку, чувствуя под пальцами засохшую, неровную ткань, будто именно она сейчас связывала его с тем человеком, которым он был когда-то.
— Ты никогда меня не подводил,— подступив ближе к столу, Пирс оставил нашивку на краю столешницы и осторожно коснулся пальцами собственного виска в тщетной попытке удержать расползающиеся образы, но голова начинала гудеть все сильнее. Слишком много воспоминаний просыпалось сразу, сталкиваясь друг с другом, но он все же медленно подошел ближе к Крису. Его движения все еще оставались осторожными, но теперь между ними не было той дистанции, которую он пытался удерживать раньше.
— Я почти ничего не помню. Не понимаю, о какой подводной лаборатории ты говоришь, и не знаю, как смог тогда выжить. Но я помню тебя. Не так ясно, как мне бы того хотелось, а лишь ощущениями. Твой голос, твои прикосновения и даже твой запах, — Пирс невольно приблизился еще на полшага. — И я точно знаю, что тебе не в чем себя винить.

Несколько секунд он собирался сказать что-то еще, но слова буквально застряли в горле. Эмоции внутри были слишком спутанными и тяжелыми, и их оказалось невозможно разом разложить по полкам после стольких лет пустоты. Поэтому вместо слов Ниванс просто забрал из рук Криса флягу и сделал небольшой, осторожный глоток, после которого сразу закашлялся.
— Все еще отвратительно, — сипло произнеся, он вернул флягу обратно и впервые за вечер в уголке его губ мелькнула тень прежней улыбки. — Никогда не понимал, как ты это пьешь.

Фраза сорвалась раньше, чем он успел ее осмыслить, и, стараясь разбавить повисшую в пространстве неловкость, Пирс взял предложенную Крисом одежду и отошел. Подойдя ближе к походной кровати, он положил на нее вещи и через голову снял с себя щедро пропахшую антисептиком больничную футболку, после чего тут же потупил взгляд. Шрамы покрывали почти всю правую сторону его тела. От плеча вниз тянулись грубые следы операций, расходясь по груди и ребрам темными неровными линиями. Под кожей кое-где проступали тонкие разветвления измененных сосудов, едва заметно пульсирующих тусклым синеватым оттенком, и это вынудило их обладателя снова заговорить.
— Я бы очень хотел вновь увидеть родителей, но ты ведь сам понимаешь, что давать мне свободу — плохая идея, — подобрав с кровати чистую футболку, он намеренно расправлял ее медленно, позволяя своему собеседнику рассмотреть шрамы во всей красе.
— Там, внизу, когда твои люди навели на меня оружие, я, словно животное, чуял их страх. Очень отчетливо. Сердцебиение, дыхание… даже запах. И часть меня была готова убить их раньше, чем они успели бы нажать на спуск, — он запнулся, подбирая слова, и быстрым, почти стыдливым движением натянул на себя чужую футболку. — Я не помню, кем был. Я не знаю, кем стал. Такого, как я, надлежит уничтожить или держать в изоляции. Так будет правильно.
Сняв с себя белые лабораторные штаны, Пирс вновь отвел взгляд и поочередно продел ноги в камуфляжные брюки. Как и футболка, они явно принадлежали Редфилду, а потому были ему велики.
— Вероятно, я понимал это и прежде, когда втолкнул тебя в капсулу. И хотя я многое не могу вспомнить, о том своем поступке я не жалею. Я поступил бы так снова и потому что… — запнувшись, он поднял взгляд к глазам Криса. — Между нами ведь что-то было?