шум маленького водопада почти умиротворял. вода падала с невысокого уступа, разбиваясь о камни мелкими брызгами, и этот переливчатый, монотонный звук заглушал все посторонние мысли. холодная вода приятно холодила пальцы, когда урауме раз за разом погружала в неё руки, сжимая мокрую ткань. странное чувство — она заметила это ещё в прошлую зиму, когда соседские дети кутались в тёплые платки и грели ладони у очага, а её собственные руки почти не чувствовали холода. тогда она списала это на беготню и работу — не до того было, чтобы прислушиваться к странностям собственного тела. но сейчас, сидя на корточках у реки и отстирывая перепачканную золой рубаху, урауме поймала себя на мысли, что холодная вода скорее успокаивает, чем доставляет дискомфорт.

они перебрались в эту деревушку почти сразу после той страшной ночи, оставив позади хижину, злых соседей и тяжёлые воспоминания. новая деревня была маленькой, затерянной среди холмов и густых лесов, где люди не задавали лишних вопросов и не лезли в чужие дела. здесь урауме почувствовала себя почти спокойно — впервые за долгие годы.

она опустила взгляд в воду, разглядывая ребристую рябь, что расходилась кругами от её движений. а затем вода успокаивалась, и в её зеркальной глади отражалось лицо — уже привычное, почти родное, но всё ещё вызывающее где-то в груди лёгкое, щемящее чувство. волосы отросли за эти годы — теперь они доходили до плеч, и урауме, повязав поверх головы платок, казалась обычным крестьянским темноволосым пареньком с острыми плечами и большими, чуть уставшими глазами. обычный, ничем почти не примечательный, кроме цвета глаз. его, к сожалению, скрыть никак не получалось.

раньше этот образ казался ей чужим. первые недели урауме подолгу стояла перед мутным осколком зеркала, вглядываясь в отражение и не узнавая себя. густая чёрная краска ложилась на волосы тяжело, пахла горько и терпко, оставляя на пальцах темные разводы, которые не смывались по несколько дней.

сначала она просто терпела «незнакомца» в зеркале. потом — перестала обращать внимание. а затем, сама не заметив как, начала находить в этом новом облике что-то… почти красивое.

урауме поймала себя на этой мысли, когда однажды утром, глядя в своё отражение, вдруг подумала: вот такой бы она была, если бы родилась обычной. если бы не эти проклятые белые пряди, не лиловый отблеск в серых глазах. если бы она была нормальной девочкой с чёрными, как у всех, волосами. тогда ей не пришлось бы притворяться мальчиком. не пришлось бы нарочно огрублять голос, чтобы никто не заподозрил правду. она могла бы просто жить — ходить по улицам с непокрытой головой, носить заколки, торговать на рынке без вечного ожидания опасности.

и, глядя на это «чужое» отражение, ей нравилось, что она может быть красивой, даже если эта красота была лишь маской, которую она создала для собственного выживания.

— урауме, ну, где ты там?

голос матушки раздался вдалеке, и девочка, вскинув голову, широко улыбнулась. в голосе матери не было прежней хрипотцы, той надрывной усталости. болезнь отступила — не до конца, но достаточно, чтобы урауме перестала просыпаться по ночам от страха услышать в тишине последний вздох. лекарства, тёплая одежда, еда — всё это появилось в их жизни благодаря тому самому мешочку с золотом, что бросил к её ногам таинственный господин с четырьмя руками и алыми глазами.

урауме часто вспоминала его. в первые месяцы, когда они только обосновались в новой деревне, она каждый раз, приходя на рынок, высматривала в толпе высокую фигуру с двумя парами рук. сердце её начинало биться чаще при виде любого крупного мужчины, но каждый раз это оказывался кто-то другой. постепенно она перестала искать эту встречу, но надеялась, что он жив и в добром здравии. урауме запомнила его слова. он сказал ей быть осторожнее.

и она была.

урауме быстро собрала влажное бельё, уложила его в плетёную корзину и, ловко перепрыгивая с камня на камень, сбежала с холма. матушка ждала её у подножия и, когда урауме подлетела к ней, женщина обхватила её одной рукой, прижимая к себе.

— ты вся мокрая, — с мягкой укоризной произнесла матушка, поправляя платок на голове дочери. — простынешь ведь.

— я не мёрзну, — отозвалась урауме, прижимаясь к боку матери. — ты же знаешь.

но в ответ матушка лишь вздохнула и замолчала, и урауме заметила в её глазах ту самую странную задумчивость — озабоченность, которая появлялась в последнее время всё чаще. матушка смотрела на неё внимательно, с прежней заботой и теплом, но в этом взгляде появилось что-то новое, тревожное. она касалась лба урауме, её рук, задумчиво проводила по ним пальцами, будто пыталась что-то найти. или, наоборот, надеялась не найти.

— урауме, — начала она тихо, — люди говорят о злых духах, что обитают в наших краях. о том, что они делают дух слабым. чаще… страдают дети. завтра мы сходим к шаманке, — продолжила матушка, и голос её прозвучал твёрже, чем ожидала урауме. — она живёт у подножия горы. она знает, как защитить людей от злых духов, как поставить защиту. я хочу, чтобы ты росла крепкой и здоровой.

урауме не стала спорить. она лишь кивнула, чувствуя, как внутри неё закипает любопытство, смешанное с волнением. она никогда не видела настоящей шаманки. только слышала о них в рассказах, в тех обрывках слухов, что долетали до деревни. загадочные женщины, живущие на границе миров, способные разговаривать с духами и читать судьбу по звёздам.

они подошли к маленькому дому, крытому соломой, с покосившимся крыльцом. урауме занесла корзину внутрь, развесила бельё на верёвке, натянутой в углу, и, вытирая руки о передник, взглянула на матушку, которая уже складывала в тряпичный узел несколько монет и моккан.

— завтра с утра и пойдём, — сказала женщина, не оборачиваясь.

* * *

дорога к шаманке оказалась долгой и извилистой. они шли через лес, и с каждым шагом воздух становился плотнее, наполняясь запахом влажной земли и прелых листьев. у подножия горы, среди могучих старых деревьев, стоял дом — низкий, с покатой крышей, обвешанный пучками сушёных трав и какими-то странными амулетами. красные ворота были украшены вырезанными символами, которые урауме не могла прочитать, но которые заставляли кожу покалывать от одного лишь взгляда на них.

когда они вошли внутрь, в нос ударил густой, терпкий запах благовоний и сушёных трав, смешанный с дымом очага и чем-то сладковатым, почти приторным. в полумраке хижины, среди развешанных по стенам свитков с иероглифами и странными, похожими на застывших изуродованных змей, печатями, сидела старуха. она была маленькой и сухой, а глаза — глубокие, тёмные, бездонные — смотрели так, будто видели все то, что скрыто под кожей.

урауме впервые в жизни видела такое количество магических атрибутов. печати, свитки, амулеты — они висели повсюду, оставляя в воздухе едва уловимый, мерцающий след. она не понимала их значения, но чувствовала, как от них исходит странная, пульсирующая энергия, от которой по коже пробегали мурашки.

— подойди, — голос шаманки был тихим, но в нём слышалась властная, непререкаемая сила.

урауме шагнула вперёд, чувствуя, как матушка мягко подталкивает её в спину. она остановилась перед старухой, протянув ей свой ура-моккан, и та, прикрыв глаза, начала что-то тихо нашёптывать, водя тонкими пальцами над головой девочки. урауме стояла неподвижно, боясь пошевелиться, чувствуя, как по телу пробегает лёгкая дрожь.

старуха внезапно судорожно втянула в себя воздух, распахнула глаза и вперила в неё долгий, пронзительный взгляд. её указательный палец взметнулся вверх, указывая прямо на лицо девочки.

— ты родилась в час, когда луна и солнце встретились на небе, — прошептала шаманка, и голос её дрогнул, наполнившись странным, благоговейным трепетом. — твой путь предопределён звёздами. ты — та, кто станет ключом. ключом, что откроет клетку, и тогда пламя обратит в пепел старый мир, чтобы из пепла восстал новый.

она не поняла ни слова из того, что сказала старуха. шаманка, заметив замешательство ребёнка, слегка улыбнулась — отстранённой улыбкой, в которой не было тепла, но была странная, почти печальная мудрость.

— ты не понимаешь сейчас, — тихо произнесла она. — и не должна понимать. всему своё время.

урауме лишь кивнула, не зная, что сказать, и шаманка, удовлетворённая её молчаливым согласием, перевела взгляд на матушку. между ними пробежал безмолвный, многозначительный диалог, который урауме не могла прочитать. она видела, как матушка побледнела, как её пальцы сжались на узелке, как в глазах мелькнула тень страха, смешанного с чем-то ещё.

— её дух пока чист. — наконец произнесла шаманка, обращаясь к женщине. — я дам ей отвар. пусть пьёт каждое утро, пока он не кончится.

матушка поклонилась, принимая из рук старухи небольшой холщовый мешочек с сухими травами и кореньями. урауме смотрела на этот мешочек с любопытством и опаской. неужели, это и правда может помочь укрепить дух?

когда они вышли из хижины, и дверь почти закрылась за ними, урауме услышала за спиной тихий, почти неслышный голос шаманки, обращённый к матушке:

— ты не сможешь сдерживать это вечно. совсем скоро время придёт. и когда оно настанет, ни отвары, ни молитвы не остановят то, что должно случиться.

урауме обернулась, но старуха уже исчезла в полумраке хижины, и лишь запах благовоний всё ещё витал в воздухе. она хотела спросить матушку, что имела в виду шаманка, но женщина лишь сильнее сжала её плечо и ускорила шаг, уводя дочь подальше от этого места.

* * *

урауме пила отвар каждое утро. горький, терпкий, с привкусом полыни и ещё чего-то неуловимого, что оседало на языке липким осадком. и странное покалывание под кожей, которое она периодически ощущала, действительно утихло. ушло вглубь, затаилось где-то там внутри, словно зверь, притворяющийся мёртвым.

но она не знала тогда того, что знала шаманка.

никто не знал.

* * *

шаманка, оставшись одна в своей тёмной хижине, смотрела на гаснущие угли очага, и в её глазах танцевали отблески пламени, в которых она видела прошлое, настоящее и будущее. она видела в мутной воде и в танцах теней на стене то, что было скрыто от глаз простых смертных. она видела судьбу этого ребёнка — той девочки, которая притворялась мальчиком и прятала свои белые волосы под чёрной краской. она видела, что та родилась под особой звездой, что её появление на свет было предзнаменованием, что судьба уготовила ей великую роль в грядущих событиях.

— это дитя станет одной из причин падения нынешнего императора, — прошептала шаманка, и голос её был тих, но в нём звенела сталь. — он — тиран. человек, продавший душу за власть. он ненавидит то, что не может контролировать. он боится того, что сильнее его.

шаманка ненавидела императора. с того дня, когда его солдаты сожгли её деревню дотла, не пощадив ни женщин, ни детей, ни стариков. она выжила чудом, спрятавшись в подполе, и с тех пор жила лишь одной мыслью — увидеть его падение. и теперь судьба дала ей шанс. этот тихий ребёнок, в котором пряталась древняя сила, был ключом к её мести.

она не сказала матери урауме всей правды. она лишь дала отвар, который временно подавлял её пробуждающуюся силу, но не уничтожал её. она знала, что он не поможет надолго. и когда сила вырвется наружу, когда этот ребёнок окажется при дворе императора, две судьбоносные звезды встретятся — та, что горит холодным огнём, и та, что несёт в себе обжигающее пламя.

и тогда всё решится.

шаманка улыбнулась, глядя на пламя очага, и в этой улыбке было что-то древнее, тёмное, почти безумное. она не знала, кто именно станет второй звездой. она знала лишь, что она уже есть. она чувствовала её присутствие — чужую, мощную, пульсирующую энергию, что скрывалась где-то в стенах императорского дворца.

и что когда эти две силы столкнутся, мир содрогнётся.

* * *

очередной день начался как обычно. урауме встала до рассвета, растопила очаг, сварила жидкую кашу для матушки и заварила отвар, который дала ей шаманка. горький вкус уже не казался ей таким противным. снова перевязала платок на голове, накинула старую, залатанную кофточку и вышла из дома, чтобы набрать воды из колодца.

она шла по тропинке вдоль забора и думала о том, что сегодня нужно будет сходить в лес за хворостом. а еще помочь тетушке мацумото, она обещала заплатить пару медяков. обдумывая в голове работу на день и перепрыгивая через сухие ветви, урауме не услышала шагов за своей спиной.

грубая ткань накрыла её голову, перекрывая свет и воздух. резкий рывок, и её оторвали от земли, прижимая руки к телу. она попыталась закричать, но ладонь, прижатая к ее лицу, заглушила звук. сердце её бешено заколотилось, когда она начала вырываться, биться в чужих руках, пытаясь освободиться, но хватка была железной. кто-то схватил ее за ноги, обматывая вокруг лодыжек веревку. на мгновение мешок на её голове приподнялся, впуская внутрь робкие клочки света — она успела увидеть чьи-то грубые сапоги, край телеги и тени, мечущиеся вокруг. но прежде чем она успела разглядеть что-то ещё, чья-то широкая ладонь грубо сжала её челюсть, разжимая зубы, и в рот запихнули комок грязной тряпки.

— да тихо ты, — раздался чей-то грубый голос, завязывающей ее руки, и тяжёлый удар пришёлся ей в бок, выбивая из лёгких остатки воздуха. она согнулась от боли, но не перестала сопротивляться, отчаянно пытаясь понять, что происходит, кто эти люди и зачем они её схватили.

— не смей поднимать на него руку! — прошипел другой голос, более спокойный, но с металлическими нотками. — императору может не понравиться покалеченный ребёнок. а нам нужно, чтобы он выглядел целым, понимаешь?

император.

это слово пронзило урауме, заставив замереть и перестать вырываться, чувствуя, как внутри неё всё обрывается и падает в бездонную пропасть.

император.

тот самый, о котором говорил господин с алыми глазами в ту ночь несколько лет назад? тот, кто коллекционирует уродов. тот, кто выкалывает глаза и отрезает языки. тот, кто отрубает руки и ноги, превращая людей в безмолвные, беспомощные куски плоти и бросает их в глубокую яму.

она попыталась закричать от ужаса, но тряпка во рту не давала звуку выйти, лишь сдавленное мычание раздавалось из-под мешка. пыталась вырваться, но верёвки на запястьях были затянуты так сильно, что они врезались в кожу, оставляя на ней багровые следы. её швырнули на дно телеги, накрыли чем-то тяжёлым и колючим, и она услышала скрип колёс — её везли туда, откуда никто не возвращается.

мысли метались в её голове. она не понимала, кто донёс на неё, кто узнал её тайну. неужели кто-то заметил предательские белые пряди под слоем чёрной краски? нет, это было невозможно. она каждый день проверяла, что краска не смылась, прежде чем повязать на голову платок. и даже так судьба словно смеялась над ней. сколько бы она ни пряталась, сколько бы ни старалась стать незаметной, слиться с толпой, раствориться среди обычных людей — каждый раз что-то шло не так. она пыталась убежать от своей судьбы, но та настигала её снова и снова, как тень, как проклятие, от которого невозможно скрыться.

время тянулось мучительно медленно. каждая минута казалась часом, каждый час — вечностью, прежде чем скрип колёс стих. телега остановилась, и чужие руки грубо схватили её, вытаскивая из повозки. её куда-то вели. урауме слышала шаги, слышала, как открываются тяжёлые двери, чувствовала запах благовоний, что струился откуда-то сверху, смешиваясь с запахом дерева и воска. а затем её толкнули вперёд, и она упала на колени, ударившись о холодный пол.

грубые пальцы сдёрнули с её головы мешок.

свет ударил в глаза, ослепляя, заставляя зажмуриться. она моргнула несколько раз, привыкая к яркости, и когда она наконец смогла разглядеть то, что её окружало, сердце остановилось на мгновение, а затем забилось с удвоенной силой.

огромный зал. золото. колонны, уходящие к потолку. ткани, струящиеся с высоких окон. и в конце этого зала, на возвышении, в окружении слуг и стражников, в позе, исполненной ленивого величия, сидел мужчина. и его глаза — тёмные, как бездонные колодцы, — не сулили ничего хорошего. там, в глубине его зрачков, не было тепла, не было милосердия.

император.

урауме почувствовала, как её дыхание перехватило, а лёгкие сжались, не давая сделать вдох. она смотрела на него, и в её голове пронеслись те самые слова, сказанные когда-то в тёмном амбаре.

«он заточит тебя в своих катакомбах. выколет глаза и отрежет язык. отрубит ноги, чтобы ты не смог сбежать, отрубит руки, чтобы ты не смог сложить печати».

император смотрел на ребёнка со скучающим любопытством — взглядом человека, который видел столько диковин, что уже давно перестал верить в возможность найти что-то действительно стоящее. в его глазах читалась усталая снисходительность коллекционера, который в тысячный раз перебирает свои сокровища и не ждёт ничего нового. но всё же — где-то там, на самом дне его тёмных зрачков, теплилась крошечная искорка надежды. а вдруг? вдруг этот тощий, перепачканный мальчишка с огромными глазами окажется тем самым, кого он так долго искал?

урауме чувствовала на себе этот взгляд, и он был тяжелее любых оков. она не могла дышать, не могла пошевелиться, не могла отвести глаз, хотя каждая клетка её тела кричала о том, чтобы сжаться в комок и исчезнуть, раствориться в воздухе, стать невидимой.

— ваше величество, — раздался позади неё грубый, льстивый голос, и урауме вздрогнула, когда один из похитителей шагнул вперёд, низко кланяясь. — мы нашли его. проклятое дитя!

император медленно перевёл взгляд с такой же лёгкой небрежностью, с какой рассматривают пылинку на одежде, и его губы чуть дрогнули в едва заметной усмешке. а затем он слегка приподнял руку, и к урауме тут же скользнул один из евнухов, стоящих неподалёку. для неё все они казались одинаковыми — безликие, сухие фигуры в расшитых одеждах, с лицами, похожими на высушенную хурму, одинаково почтительные и одинаково безразличные.

— покажи мне его, — голос императора был тих и спокоен, но от этой спокойной тишины у урауме по коже побежали мурашки.

евнух приблизился, взял ребёнка за подбородок толстыми пальцами, вытянув тряпку, зажатую между губ, и повернул лицо к свету, внимательно разглядывая каждую черту. урауме зажмурилась, чувствуя, как чужое прикосновение скользит по её щекам, по лбу, по губам, задерживаясь у уголков глаз. от прикосновения этих пальцев её тело покрылось мурашками отвращения, но она не смела пошевелиться, боясь, что любое движение будет истолковано как неповиновение.

евнух слегка оттянул кожу под глазами вниз, вынуждая ребенка открыть веки, и на мгновение замер, заглядывая в её глаза. урауме увидела, как его лицо слегка изменилось — словно он нашёл что-то неожиданное. у неё были редкие глаза — светло-серые, с лёгким лиловым отливом, который становился заметнее при ярком свете. этот цвет не был привычен для простых людей, он казался чужим, почти потусторонним. и евнух, разглядев его, на мгновение замер, а затем его глаза скользнули к императору, и в этом взгляде мелькнуло что-то, похожее на заинтересованность.

император чуть приподнял бровь и в его позе появилась едва заметная напряжённость — интерес, который он не пытался скрыть.

— волосы, — коротко бросил император, и евнух тут же сдёрнул с головы урауме платок.

урауме зажмурилась снова, чувствуя, как её сердце пропустило удар. евнух нахмурился, задумчиво перебирая пряди, разглядывая их на свет.

— чёрные, ваше величество, — доложил он сдержанно, и в его голосе послышалось лёгкое разочарование. — обычные чёрные волосы. никаких признаков «бесцветности» или «белого дитя».

и в тот же миг воздух в зале словно сгустился, стал тяжелее, липче. урауме заметила, как взгляд императора слегка сузился, как его пальцы на подлокотнике трона чуть дрогнули. он молчал, и это молчание было страшнее любых слов. оно длилось всего несколько мгновений, но ей показалось, что прошла целая вечность.

все знали, что проклятое дитя было «отмечено»: белые волосы, светлая кожа, светлые глаза — таков был образ, запечатлённый в слухах и поверьях. бесцветное. потустороннее. и этот ребёнок, стоящий на коленях перед троном, не подходил под это описание. он был почти обычным, ничем не примечательным мальчишкой, каких тысячи по всей империи. которых он уже видел в этом зале десятками.

императора снова обманули.

— вы привели мне не того, — наконец произнёс он, и в его голосе не было злости. не было ярости, не было крика. там было лишь холодное, вязкое разочарование.

мужчины, стоящие позади неё, начали испуганно переглядываться. один из них, тот, что выглядел посмелее, шагнул вперёд, заикаясь и комкая слова.

— ва… ваше величество, шаманка сказала… она сказала, что именно этот ребёнок — тот самый. она видела будущее, она сказала, что именно он принесёт несчастье!

император поднял бровь. в его взгляде мелькнула странная смесь удивления и презрения.

— принесёт несчастье? мне? — переспросил он, и голос его, ещё мгновение назад равнодушно-ленивый, вдруг зазвенел холодной сталью. в нём читалась оскорблённая гордость — та самая, что рождается у человека, чья власть не терпит сомнений, чья сила не нуждается в доказательствах. — значит, я должен бояться этого мальчишку, который даже говорить не может?

урауме хотела сказать, хотела закричать, что это не она, что это ошибка, что её притащили сюда против её воли. что она не несет несчастья. но слова застряли в горле, пересохшем от страха, превратившись лишь в беззвучный, сиплый хрип. она могла только смотреть на императора снизу вверх, чувствуя, как страх сковывает её тело, делая его тяжелее камня.

евнух снова наклонился к ребенку, разглядывая его лицо с брезгливым любопытством. он провёл пальцами по её щеке, по подбородку, приподнимая голову выше. и в этот момент урауме встретилась взглядом с императором.

в его глазах она увидела нечто такое, от чего у неё перехватило дыхание — он словно примерялся к ней, прикидывая, что можно сделать с этим тощим, испуганным созданием, которое невольно оказалось у его ног. он размышлял, стоит ли этот ребенок того, чтобы тратить на него время, или же его участь будет такой же, как у всех, кто разочаровывал его.

— шаманка ошиблась или солгала, — наконец произнёс император, откидываясь на спинку трона. — а вы привели мне подделку, надеясь на лёгкие деньги. пытались одурачить меня.

он медленно поднялся с трона, и этот медленный подъём показался урауме бесконечным. его фигура возвышалась над залом, над слугами, над ней — маленькой, сжавшейся в комок на холодном полу. он начал спускаться по ступеням, и каждый его шаг отдавался в висках урауме, пульсируя в такт с её бешено бьющимся сердцем.

когда он остановился перед ней, она опустила голову, не смея смотреть прямо на него. она чувствовала его присутствие — тяжёлое, давящее. слышала его дыхание, чувствовала запах дорогих благовоний и вина. она сжалась, пытаясь удержать дрожь, но предательское тело слушалось её плохо, выдавая страх, который она так отчаянно пыталась подавить.

император наклонился, приближая своё лицо к её лицу, и урауме ощутила на своей коже его дыхание.

— что же мне с тобой делать, маленький обманщик? — спросил он, и в его голосе слышалась насмешка, смешанная с хищным любопытством.

урауме не могла ответить. она лишь смотрела в пол перед собой, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. она знала о жестокости императора. но император не собирался казнить её сам. для таких дел есть другие, более подходящие исполнители.

он распрямился, отстраняясь от ребенка, и медленно, с лёгкой небрежностью, хлопнул в ладоши.

звук был резким, звонким, и он разнёсся по залу, заставляя всех присутствующих замереть в напряжённом ожидании. на мгновение воцарилась тишина.

а затем в этой тишине раздались тяжёлые, неспешные шаги.

кто-то шёл по залу. медленно, уверенно, с такой властной неторопливостью, которая не оставляла сомнений: этот человек не привык спешить. урауме не видела, кто это был — она боялась поднять голову, боялась того, что увидит. а затем, откуда-то из-за её спины, раздался сдавленный, испуганный выдох — кто-то из похитителей, очевидно увидевший вошедшего, не смог сдержать удивления. урауме услышала, как они зашептались, как их голоса дрогнули, как в их дыхании появилась паника.

она не знала, кто это был. она чувствовала лишь, как воздух в зале изменился — стал плотнее и тяжелее.

император, тем временем, уже поднимался обратно на трон. он двигался медленно, лениво, как сытый хищник, который знает, что его воля будет исполнена, и ему не нужно торопиться. он поднялся на возвышение, опустился на трон, откинулся на спинку, и лишь затем, уже сидя, лениво махнул рукой куда-то за голову урауме, указывая на похитителей.

его голос прозвучал холодно и спокойно, как приговор, который не подлежит обжалованию:

— казнить их.

урауме зажмурилась, чувствуя, как последняя надежда покидает её. она не знала, казнят ли её вместе с ними.

или же ей уготована участь хуже смерти.