Тишина в этом месте была густой, как патока, и такой же тошнотворно-сладкой. Она звенела в ушах, прерываемая лишь влажным, ритмичным звуком: кап. кап. кап. Кровь стекала с длинных, неестественно изогнутых пальцев, собираясь в маленькую лужицу на каменном полу. Рёмен Сукуна стоял неподвижно, склонив голову набок, и смотрел на то, что осталось от его противника.

То, что раньше было проклятием первого ранга, теперь представляло собой бесформенную груду плоти. Ребра торчали наружу, словно сломанные ветви мертвого дерева. Один глаз, вырванный из глазницы, лежал в стороне, уставившись в никуда остекленевшим зрачком. Сукуна медленно поднес окровавленные пальцы к лицу, вдохнул густой, железный запах и провел языком по костяшкам.

Соль. Железо. Страх.

Он улыбнулся. Улыбка вышла кривой, больше похожей на оскал хищника, чем на выражение радости. В этой улыбке не было ни капли тепла — только холодная, древняя пустота, которую не могла заполнить никакая, даже самая изощренная жестокость.

— Скучно, — произнес он вслух. Голос звучал чужим тембром, но с его интонациями — низкими, вибрирующими, от которых воздух вокруг становился тяжелее. — Тысяча лет, а люди так и не научились умирать интересно.

Он развернулся на пятке, и его взгляд упал на собственные руки. Молодые. Гладкие. Не его. Руки Итадори Юдзи. Сукуна сжал их в кулаки, чувствуя, как под кожей пульсирует чужая кровь, как напрягаются чужие мышцы. Он ненавидел это тело. Не за слабость — силы в нем было предостаточно. Он ненавидел его за то, что оно было живым. За то, что оно помнило тепло. За то, что где-то глубоко внутри, в самом дальнем углу сознания, этот мальчишка сейчас корчился от ужаса, видя то, что сотворили его руки.

— Плачь, — прошептал Сукуна, и в этом шепоте не было злорадства. Только констатация факта. — Плачь. Мне нравится, когда ты плачешь. Это напоминает мне, что я еще не совсем превратился в камень.

Он опустился на колени прямо в лужу крови. Ткань штанов мгновенно пропиталась влагой, но ему было все равно. Он запустил руку в груду плоти перед собой, раздвинул ребра, словно створки шкатулки, и вытащил еще трепещущее сердце. Оно было маленьким, сморщенным, покрытым черными сгустками. Сукуна поднес его к лицу, рассматривая, как в последний раз сокращаются желудочки.

— Ты боялся, — сказал он сердцу. — Я чувствовал твой страх. Он был… острым. Как хорошее саке. Но его было слишком мало.

Он раздавил сердце в кулаке. Кровь брызнула на лицо, залила глаза, но Сукуна даже не моргнул. Он просто сидел там, в центре кровавого месива, и смотрел в пустоту перед собой.

И в этой пустоте он увидел себя.

Тысяча лет назад. Эпоха Хэйан. Он стоял на холме из трупов, и вокруг него простиралась выжженная земля. Не осталось ни одного дома, ни одного дерева, ни одной живой души. Он убил всех. Не потому, что они угрожали ему — они не могли угрожать. Он убил их потому, что хотел услышать, как они кричат. А когда крики стихли, наступила тишина. Та самая тишина, которая преследовала его с тех пор.

Он был сильнейшим. Он был непобедимым. Он был богом.

И он был совершенно, безнадежно один.

— Смешно, — произнес Сукуна, глядя на окровавленную руку. — Я мечтал о свободе. А получил клетку. Сначала — из собственной силы. Теперь — из чужой плоти.

Он поднял голову. Где-то там, за горизонтом, были люди. Маги. Его враги. Они считали его чудовищем, монстром, угрозой человечеству. Они готовились убить его. Снова. Как будто это было возможно.

Сукуна усмехнулся. Они не понимали. Никто не понимал. Он не хотел разрушать мир. Ему было плевать на мир. Он просто хотел найти кого-то, кто сможет дать ему отпор. Кого-то, кто посмотрит ему в глаза без страха. Кого-то, кто сможет ранить его так же сильно, как он ранит других.

Но таких не было. Только мошки. Мошки, которых он давил одну за другой, чувствуя, как с каждым убийством внутри него становится все темнее и темнее.

Он медленно поднялся. Кровь стекала по его лицу, капала с подбородка, пачкала одежду. Он не обращал на это внимания. Он смотрел на свои руки — руки мальчишки, который его ненавидел, — и на секунду ему показалось, что он чувствует тепло. Не кровь. Не чужую жизнь. А просто тепло. Как будто кто-то держал его за руку.

Но это длилось лишь мгновение. Потом он вспомнил, где находится. Кто он. Что он.

— Рёмен Сукуна, — произнес он свое имя, словно пробуя его на вкус. — Король проклятий. Владыка теней. И самый одинокий ублюдок во вселенной.

Он рассмеялся. Громко. Безумно. Смех эхом разнесся по пустому коридору, отражаясь от стен, заполняя собой пространство. В этом смехе не было радости. Только горечь. Только ярость. Только бесконечная, леденящая пустота.

А потом он замолчал. Опустился обратно на колени, прямо в кровавую лужу, и закрыл глаза. Где-то глубоко внутри Итадори Юдзи все еще плакал. Сукуна чувствовал его слезы, его страх, его отчаяние. И в этом отчаянии он находил странное утешение.

Потому что пока мальчишка плакал, пока он ненавидел, пока он боялся — Сукуна знал, что он не один. В этой клетке из плоти и крови, в этом аду из чужих страданий, у него был хотя бы один собеседник.

Даже если этот собеседник мечтал о его смерти.

— Не волнуйся, Юдзи, — прошептал Сукуна, и его голос снова стал чужим, почти нежным. — Я не уйду. Пока ты дышишь, я буду здесь. Пока ты плачешь, я буду слушать. Пока ты ненавидишь меня…

Он открыл глаза. В них не было ни капли человеческого тепла. Только тьма. Древняя, как мир. Голодная, как бездна.

— …ты не будешь один. И я тоже.

И в этой тишине, в этом кровавом пиршестве, в этом бесконечном одиночестве, Рёмен Сукуна снова улыбнулся. Потому что это было единственное, что ему оставалось.